|
Вообще-то она могла купить таймшер и получше – весной, когда цветут тюльпаны, а то и вовсе махнула бы в Протекторат Сан-Франциско, – но она из года в год выбирала недорогое межсезонье в Стамбуле, чтобы встретиться с Региной. Если уж на то пошло, именно Илькай была самой уязвимой, самой неуверенной, именно она всегда боялась за них. Деньги, напоминала себе Регина, еще не все, хотя многим кажется иначе – особенно тем, у кого их нет. Илькай работала в засекреченной высотке, отрезанной от остального мира, где решала сложнейшие вопросы безопасности, которые можно было распутать только с помощью логики, интуиции и невероятных усилий высококвалифицированного и опытного ума. Для Илькай, весь год лишенной каких-либо контактов помимо рабочих и вынужденной – из соображений той же безопасности – проводить таймшеры исключительно в Западных Протекторах, деньги совершенно точно были не главным. Она боялась потерять дружбу даже сильнее, чем Регина.
– Не волнуйся из-за новой оболочки. Будет… интересно. Новый опыт. Ладно, не вот прямо новый, но такого у меня не было уже очень давно. И я счастлива, что ты рядом – несмотря ни на что! – В смысле? Глаза Илькай едва заметно расширились, и Регина поняла: она проболталась. Выдала то, что не должно было покидать пределы засекреченных бункеров, где перерабатывались самые грязные слои мировых данных. Неудивительно, что ее так редко выпускали на волю: может, она и лучший в мире спец по вопросам кибербезопасности, но врать, увы, не умеет. Илькай быстро взяла себя в руки. – Правда, будет весело! Вид у этого парня серьезный. Даже опасный. Бог его знает, чем он занимался, пока не пришли мы. – Илькай коварно улыбнулась. – Буду представлять, что ты проделала путь длиной в тысячи лет и прибыла сюда с Пилоса… – В каком-то смысле так оно и есть. С одного из минаретов раздался зов муэдзина. Прорезав полный дождя воздух, уверенное и мощное контральто звучало так громко и властно, словно лилось из колонок, однако стамбульские законы запрещали использование каких-либо устройств для усиления человеческого голоса. Илькай и Регина дослушали песнь до конца, молча глядя друг на друга. Это повторялось из года в год и никогда им не надоедало. Когда муэдзин допел, Илькай поймала взгляд молодого официанта и жестом попросила принести счет. Юноша кивнул – без намека на улыбку. Благожелательный дедушка, который обслуживал Регину сначала, куда-то исчез. В принесенном счете значилось два чая. – Простите, – обратилась она к юноше. – Другой официант мне сказал, что за первый чай можно не платить… Парень мотнул головой. – Вы же сами пролили. Ваша вина. Вы и платите. Регина попыталась возразить: – Конечно, я заплачу, просто… – Нет! Слушайте сюда, – прошипел юноша. – Мне плевать, что он вам сказал. Вы, оболочки, думаете, что вам все позволено. Руки не слушаются – значит, можно проливать чай и не платить. Можно не оставлять чаевые, ведь в следующий раз вас никто не узнает. Ну уж нет! Будьте добры платить за все, как остальные. Как настоящие люди… – Да все нормально, мы заплатим, – вмешалась Илькай. – Приберегите свою речь для других. Ошарашенная враждебностью молодого официанта, Регина ощутила, как внутри нее поднимается, туманя взор, волна химических реакций, вызванных яростью. Это было что-то новенькое: всплеск неуправляемой злобы, встроенный будто непосредственно в мышцы и кости, внезапное осознание собственной силы и желание ее применить – невероятно сильное желание, мешавшее трезво мыслить. Хотелось ударить этого официанта кулаком по лицу. А лучше – стулом. Илькай повела ладонью над чеком. |
