– Хенде хох! Хенде хох, я сказал! – орет один из солдат с непередаваемым ужасом в голосе.

Пока немцы разнимают меня на куски, я вижу отца. Он на борту своей лодки, выкрашенной в детский «небесный» цвет. Лодка плывет прямо по улице, мягко покачиваясь на мелких волнах и норовя развернуться на ветру, которого нет. Корпус наполовину погружен в мостовую. Отец, удерживая равновесие, сосредоточенно затаскивает на борт сеть. Булыжники и обломки кирпичей летят мимо и сквозь него, ничуть его не беспокоя и не причиняя ему никакого вреда.

Выбирать сети надо без спешки, учил меня он. Нельзя ни на что отвлекаться. Отец медленно тянет невод из мостовой. Тут и там бьются запутавшиеся в сети сверкающие рыбины, блестя чешуей на нездешнем солнце. На борту лодки, ближе к носу, неумелой отцовской рукой выведено ее название: «Хазан». Он назвал ее в честь единственного ребенка.

Потом этот образ, дрогнув, исчезает. Небо тоже дрожит, покрываясь черными помехами, когда чья-то рука вырывает меня из воспоминаний, отдирает их от меня, швыряет в неистовый воздух…

Хазан все не просыпалась. Мы дежурили в лаборатории три часа. Сердцебиение было медленное и ровное, сознание – судя по мониторам – давно к ней вернулось: река бегущих по синапсам электрических импульсов. Но в себя она не приходила. Лаборанты стояли кружками поодаль и перешептывались. Я сидел рядом с аппаратом, бережно поглаживая руку Хазан. Боясь навредить и все же надеясь довести до нее, что в этом мире ее ждут. Остальные мысленно прощались с мечтами об успешной научной карьере и пожизненном контракте: вот-вот их имена окажутся замешаны в громком скандале, и плакала тогда репутация.

И вдруг Хазан очнулась. Затрепетали веки, с губ сорвался стон – нам было довольно и этого.

Мы вместе спускаем ее на носилках в машину. Везу ее в больницу. Она бьется в горячке, бредит. Диагнозы разнятся. Серьезное повреждение ЦНС. Огромные провалы в краткосрочной памяти. Периодические абсансы. Она то и дело хватает рукой воздух, словно цепляется за веревку. Переставляет руки по невидимому канату. Пытается вытащить себя из больничной койки? Или выбраться из воображаемого колодца?

В бреду она повторяет два предложения:

– Я никогда этого не просила. Я не просила делать меня человеком.

На третий день она приходит в себя. Я сплю рядом – хотя сном это можно назвать только с очень большой натяжкой.

– Барыш, – произносит она.

И я открываю глаза. Она сидит прямо, как штык, скрестив ноги, взгляд ясный. Уже успела выдернуть катетер из руки. Интересно, где она побывала в этом промежутке между «тогда» и «сейчас»? За эти три дня бреда? Что она видела?

– Все кончено? Проект у меня отобрали?

– Пока нет, – говорю я. – Я сумел… сумел взять с аспирантов слово, что они никому не расскажут о случившемся. Пока. Но, думаю, через несколько дней кто-то из них не выдержит. Надо успеть забрать данные. Раз ты в сознании, я вернусь в лабораторию, начну сохранять файлы и форматировать диски.

– Нет, Барыш. Я должна снова туда отправиться. В последний раз. Можешь отвезти меня на яхту, а потом в лабораторию?

– Эти путешествия… Они тебя калечат. Повреждения савана каким-то образом отражаются на тебе, на нынешнем состоянии твоего организма. Я не знаю, как это работает. Наверное, закон Кайзера…

– Ерунда. Эфемерные квалиа. Призраки из прошлого, полностью исчезающие со временем.