– Ерунда. Эфемерные квалиа. Призраки из прошлого, полностью исчезающие со временем.

Я ей поверил, потому что хотел верить. Нет бы вспомнить, как дрожали ее руки в тот день на борту яхты… Как она разглядывала свою ладонь, поворачивая ее в лучах солнца, словно нечто удивительное, чужеродное…

– Пообещай мне, Хазан. Если я соглашусь, ты выберешь более безопасное место. Пора заканчивать с войной. Твой интерес сродни одержимости… Должен быть другой, безопасный способ испытать…

– Барыш, довольно! – По капиллярам на ее щеке пробежала – и мгновенно исчезла – тень гнева. – Я знаю, что ты за меня волнуешься. И ты прав. С войной пора заканчивать. Больше я туда ни ногой. К тому же, – добавила она, – правду там искать бесполезно. Сплошные оборванные жизни, насилие и жестокость. Я думала, что найду там ответ… Но я ошибалась. – Мне пришлось помочь ей встать с кровати. – У меня все хорошо. Я просто устала. Устала быть человеком. Интересно, от этого можно отдохнуть?

Обняв ее за талию, я повел ее прочь – и каким-то чудом сумел провести мимо врачей на улицу. Надо же, в каком мире мы живем! Слабые помогают сильным, а окружающие думают, что все наоборот.

Два дня спустя мы снова в лаборатории. Из лаборантов остались лишь четверо, самые преданные последователи Хазан. Они ее не любят, нет: они просто беспощадны и беспринципны. Знают, что смогут выехать на ее величии, если продержатся достаточно долго. Мы все чувствуем, что Институт скоро нас прижмет. Видим его незримую руку. В ближайшие дни оборудование будет конфисковано. То, что можно продать, продадут, остальное спишут в утиль. Безрассудного ученого, подлинную первооткрывательницу Хазан Терзи принесут в жертву – вышвырнут из Института, покроют ее имя позором. Уничтожат ее репутацию и научную карьеру. Но студенты надеются, что смогут собрать осколки и на их основе построить собственную карьеру с пожизненным контрактом и прочими привилегиями.

Как всегда, Хазан скрыла от меня координаты точки внедрения, все зашифровала сама. Она принимает таблетку успокоительного, делает большой глоток воды, полощет рот и говорит:

– До скорой встречи, Барыш.

Садится в кресло, закрывает глаза.

И больше не просыпается.

Я сплю рядом, когда могу. Лицо Хазан безмятежно. Она выглядит куда более хрупкой и уязвимой, чем ей бы хотелось. Наконец, на третий день, не увидев никаких признаков того, что сознание вернулось в тело, Хазан увозят в больницу при Институте и помещают в одну из криокапсул высоко в стене – рядом с другими, спящими беспробудным сном в ожидании… Чего? Капсулу запечатывают. В ожидании воскрешения, видимо. Хазан, где ты? Надолго ли ушла? Сказала – «до скорой встречи», а сама… Лгунья, ты дала слово!

Я в слезах. Теперь я снова один, один на всем белом свете. В сознании сама собой всплывает сура «Аз-Зумар», которую я когда-то заучивал в детстве, в холодном зале медресе, раскачиваясь на месте и бубня строки Корана во искупление грехов своего отца:

Но подуют в Рог, и тогда потеряют сознание (или умрут) те, кто на небесах, и те, кто на земле, кроме тех, кого Аллах пожелает оставить. Потом в него подуют еще раз, и тогда они встанут и будут смотреть.

Серхан быстро сообразил, как можно попиариться на этом инциденте, и переложил вину на плечи Хазан и мои собственные – на наши «нездоровые, губительные отношения». Хуже того, он заявил прессе: «Должен сказать, мне горько видеть, что в этот скандал оказался втянут профессор Барыш Буракгази. Как многим известно, мы с ним вместе завершали проект коннектома человека. Годы плодотворного сотрудничества…»

То, чего мы добились за эти «годы плодотворного сотрудничества», можно перечислить на одной странице.