Он и сам откусывает немного. Время – непозволительная роскошь. Но теперь у него в запасе как минимум несколько оплаченных дней, а это целая вечность. Он зарегистрировал двух пойманных беглецов, и на его счете уже прибавилось денег – бирюзовое число в правом верхнем углу увеличилось. Заслуженная пятиминутка, усмехается он про себя. Пятиминутное свидание с самим собой. Вот перед глазами возникает лицо Мелек: он ощущает ее мягкие пальцы на своем ухе, в волосах. Зажмуривается и позволяет себе сосредоточиться на собственных ощущениях, уловить каждый миг во всех нюансах, пока не начинает различать бороздки ее отпечатков, прикрытые тонким слоем латекса, – как вельвет в мельчайший рубчик.

Тут он замечает у одного из воробьев искусственную лапку. Коричневая лапа из углеволоконных стерженьков похожа на лапу динозавра в миниатюре. На кончиках пальцев – стеклянные коготки. Протез гнется и функционирует как настоящая лапа. Кто мог потратить на это время?! Маленький акт доброты и милосердия подобен бреши в сплошном полотне несправедливости. Пернатый киборг клюет товарища в зад, заставляя того выронить из клюва кусок хлеба размером с половину воробьиной головы, ловко хватает ее с земли и улетает.

К станции подъезжает коллекторский фургон. Оттуда выходит техник в сером комбинезоне и фирменной фуражке. Взгляд у техника скучающий и усталый, – видимо, он работает в две смены. Фахри замечает в уголке его глаза включенную трансляцию. Даже сквозь щит приватности заметно легкое размытие, темное облако среди облаков.

– Она застряла, – поясняет Фахри. – Нейромодуляторы в ретикулярной активирующей системе оболочки не сработали. Где бы ни находился сейчас ее исходник, она не может трансмигрировать обратно.

Техник тщетно светит ей фонариком в глаза.

– Она не в бегах, а заблудилась. Зависла. Придется делать аппаратный сброс.

– Умолкни, шваль наемная. Свою работу делай, – огрызается техник; впрочем, в его голосе нет злобы, только усталость. – Не хватало еще, чтобы мне наемник лекции о законе Кайзера читал!

Он пытается нащупать у женщины пульс и даже не глядит на Фахри.

Подъезжает второй техник, почти брат-близнец первого по части усталости и апатии. Прикатывает носилки. Фахри идет пешком, садится на Текрей и возвращается на европейский берег пролива. Доброта и милосердие, да уж… Вот почему Фериде избегала общения с людьми. Ну да ладно. Главное, эту женщину, застрявшую в неисправной оболочке, отвезут в мастерскую, а там ей перезапустят ретикулярную активирующую систему. И женщина очнется – где? Не важно. Где-то. Там, куда ей нужно вернуться.

В поезде ему поступает звонок от Махира.

– Решил предупредить, – произносит голос Махира у него в ухе. – Последний беглец – крепкий орешек. Кастомный. Здоровущий – не промахнешься. Но ты лучше подкрадись к нему сзади и защелкни ингибитор, пока он тебя не увидел. Не хочу терять своего лучшего следопыта.

– Спасибо за заботу, – говорит Фахри.

– Это не забота, а предусмотрительность.

Третий беглец – действительно здоровяк. Чей-то фетиш: гора мышц, рвущих одежду, густая черная борода почти до самых глаз, ручищи как медвежьи лапы. Фахри подбирается к нему на пароме до Фенера. Беглец по-скорому ужинает в семейном кафе и потом некоторое время просто гуляет, разглядывая невзрачные витрины, пока заходящее солнце накидывает на небо сеть из рубиновых, багряных, лимонных и лососевых облаков. Он никуда не спешит, не озирается по сторонам – просто идет. Муэдзины созывают верующих на вечерний намаз. Мужчина поднимает голову, слушает, как переплетаются в воздухе их певучие голоса, и в его бороде почти угадывается улыбка. Он проходит мимо уличных торговцев, убирающих товар, мимо скоплений местных жителей, собирающихся на порогах своих домов обсудить прошедший день – точь-в-точь как веками делали их предки.