И в конце концов отец сдался. Баркас поставили в сухой док. За новые доски и работу мастера пришлось отдать три месячных заработка. Пока их лодку-кормилицу чинили, Суат с отцом рыбачили с моста.

Со временем отец опять стал собой, однако в тот день он был полон горечи и обиды на жизнь. Он осознал, что уперся в пределы своего мира. Узнал не только, кто он, но и кем ему никогда не стать.

Тогда, на мосту, он сказал сыну: «Суат, у несправедливости много обличий. Она как хищный зверь, едва различимый среди листьев в лесу. Когда ты его видишь, ты должен сразу понять, кто перед тобой и на что он способен. Ты должен принять меры, если хочешь спастись. Эти меры зависят от того, в каком именно обличье явилась тебе несправедливость. Можно затаиться, чтобы она прошла мимо. А можно заорать и заколотить палкой по кастрюле, чтобы казаться больше и страшнее, чем ты есть. Но помни: несправедливость слишком большая и сильная, в одиночку ее не одолеть. Никогда не вступай в бой, если рядом нет вооруженных друзей. Убить ее можно лишь сообща».

Теперь Суат сказал те же самые слова юноше. С того дня он никому и никогда их не говорил, однако всегда держал при себе, как тайную мудрость, как оберег. У юноши умирала сестра. Суат понял это, когда увидел лежавшую на полу Фериде: смерть решила прибрать ее к рукам. Девушку могло спасти чудо, но чудеса положены лишь гражданам Протектората или людям вроде эмиратских хозяев ялы, наведывавшихся сюда раз в год во время своих загадочных кочевок. Их беззвучные частные планеры спускались прямо с неба на посадочные площадки у берегов Черного моря, груженные пестрыми ожерельями – каждое стоило сотни жизней их слуг, – бесценными турецкими коврами из шелка, серебра, золота и охотничьими соколами, за пустыми глазами-объективами которых их предки решили жить после смерти.

Прощаться Фахри было не с кем. Разве что с самим городом, с его чайками, паромами, минаретами. Смерть неумолимо приближалась. В последний день, стоя на Галатском мосту, он наблюдал за рыбаками и думал об отце Суата. Какое обличье примет несправедливость на сей раз, кто мелькнет среди листьев? Медведь? Колдунья из сказки? Тигр? Мост отражался в воде, преломляясь, пылал ослепительными бликами солнечного дня. И этот Фахри тоже пылал, эта оболочка, которую ненадолго заняла Фериде. Да, у нее есть брат. Но где он? В эти страшные последние дни его нет рядом. Он не искал ее, когда она попала в больницу, не хотел с ней проститься. Пришлось самой стать себе таким братом.

– Все можно устроить иначе.

Фахри испуганно обернулся. Неподалеку, прислонившись спиной к опоре моста, стоял молодой человек с зеленой улыбкой. Он глядел на него сквозь очки в роговой оправе, по стеклам которых бежали потоки данных.

– Простите?

– Говорю, тебе необязательно умирать завтра, по велению какого-нибудь врача. Я могу рассказать, как выжить.

Несколько часов спустя они очутились под мостом, в гараже Махира – музее древностей из эпохи внутреннего сгорания, эпохи личных автомобилей, отравлявших атмосферу своими низкоэффективными ядами. Махир тоже говорил об обличьях несправедливости. Сидя за исцарапанным металлическим столом, некогда служившим для вивисекции автомобильных органов, он изящно прихлебывал кофе, один за другим отправлял в рот желеобразные кубики рахат-лукума с треснувшей фарфоровой тарелки и вещал:

– Все просто.