Глаза настоятеля, обычно спокойные, выдают бушующий шторм эмоций. Перед ним – картина катастрофы, которую он никак не может принять.

Многолетний труд, миссия, которой они посвящали жизни, рушится за считаные часы. Саркофаг с альвом отключён – энергия больше некуда девать. Все химеры стали одержимыми и вырвались наружу, разнесли обитель, превратив её в руины. Альв, который служил идеальным фильтром, преобразовывал магическую силу в ресурсы, теперь находится в покое на минимальной подаче маны.

Настоятель сжимает кулаки.

– Альвийского организма хватило бы ещё на десятки циклов, – бормочет он, больше себе, чем кому-либо. – Десятки новых созданий… идеальных носителей для Демонов. И всё пошло прахом.

Он поднимает взгляд на саркофаг. Тот стоит, как безмолвный укор. Обитель парализована. Восстановление представляется сложным. Нужно будет заново создавать капсулы, пересматривать технику безопасности, учитывать риск, что подобное безумие может повториться. Но хватит ли уцелевшим сил? Уверенности в этом нет.

Настоятель с силой стискивает зубы, пытаясь подавить гнев. Всего один брат – один-единственный – внезапно сошёл с ума. Свидетели говорили, что он смеялся как сумасшедший.

И что из этого вышло? Хаос, который разрушил всё, чему они посвятили свои жизни. Как он мог? Что его к этому толкнуло? Возможно, это влияние астральной сущности, вырвавшейся из лампы? А, может, он просто долбанулся головой о ледяной пол. Кто знает…

Братья погибли. Кого-то задрали химеры, кто-то додумался сбежать в Рим и стать жертвой тамошних сторожевых псов. Те, кто выжил, деморализованы и больше не верят в безопасность своего пристанища. Обитель лежит в руинах, а впереди маячит необходимость отвечать перед вышестоящими. Что сказать? Как объяснить столь катастрофическое поражение?

Он тяжело вздыхает, опуская взгляд на треснувшие стены зала.

– Если мы не начнём действовать прямо сейчас, всё будет потеряно, – произносит он едва слышно, больше для себя. – Но с чего начинать, если даже братьям больше нельзя доверять?

Глава 4

Сижу в своём любимом кресле, лениво листаю доклад по установке транспортного портала.

И тут, совершенно бесшумно, появляется Лакомка. Она без всякого стеснения проходит в кабину, чуть приподнимая лёгкий подол платья, и не спрашивая разрешения устраивается у меня на коленях. Я не обращаю внимания. Беременным многое позволено.

Да и приятно, что уж говорить. Тепло её тела, едва уловимый аромат жасмина…

– Что на этот раз? – лениво хмыкаю, не поднимая глаз от бумаг.

– Мне скучно, – жалуется она, устраиваясь так, будто это её кресло, а я – просто мягкий аксессуар. Единственное отличие – кресло обычно не обнимают и не трутся об него налитой грудью.

На мгновение задумываюсь. Ладно, если вдруг что – для меня не проблема убрать лишние всплески волнения.

Моментально формирую мыслеобраз – чёткий и яркий, почти осязаемый. В голове жены возникает картинка – образ альва, заключённого в саркофаг. Его длинные серебристые волосы блестят, а черты спящего лица безмятежны.

Лакомка моментально замирает. Её глаза расширяются, а руки невольно сжимают мое предплечье.

– Это же… кузен Бер! – наконец восклицает она, голос дрожит от волнения. – Я даже не сразу узнала его! Он всегда был задиристым и говорливым, а сейчас такой спокойный!

Она ненадолго замолкает, осмысливая увиденное, а потом, почти шёпотом, добавляет:

– Мелиндо, Ненею ты уже спас… Если и Бер тоже жив… то, возможно, и мама тоже!

– Не знаю, Лакомка. – Приходится что-то ответить. – Но все, кто жив, будет спасен.