– Бог мой, мама, он что, похитил меня, чтобы напомнить нам о папе?

– Без понятия. Совершенно. Мы просто гадаем на кофейной гуще, но, конечно, все может быть.

– Теперь это уже не новость. Всем пофигу, никто не следит.

– Есть немного. Пытаюсь раскрутить здешнюю продажную журналистку перезапустить тему.

– Может, не стоит тебе называть ее продажной.

– Ну я же не в лицо.

Я вздохнула.

– В любом случае новости очень важные. Тебе не кажется, что стоит сообщить детективу Мэйджорс?

– Ну уж нет. Ты ей будешь говорить?

Я долго думала, прежде чем ответить.

– Пока нет.

– Хорошо. Дай мне знать, если передумаешь. Если полиция узнает, мне придется по-другому делать то, что делаю.

Хотелось и узнать побольше, и сбежать подальше. Ответила коротко:

– Заметано.

– Так, если не считать бородатых событий – как ты себя чувствуешь?

Я прислушалась к себе.

– Прямо сейчас – без гарантий – все нормально. Побаливает, но не сильно. Есть даже чувство определенной свободы. Ты очень помогла. Спасибо.

– Конечно, истина, факты – это все мощное оружие. Дело еще не сделано до конца, но мы продвинулись.

Она была права, да и я не совсем солгала. Я ощущала в себе чуть больше силы, но и чуть больше злости; если они появляются вот так, парой – смесь выходит довольно ядовитая.

Еще раз поблагодарила Милл и сказала, что люблю ее. На этот раз она меня любила больше, чем первых светлячков летней миссурийской ночью – звучало поэтичнее, чем ее обычные метафоры.

Мы повесили трубки, и я долго еще сидела на одном месте. Нужно ли мне звонить Мэйджорс? Милл я сказала, что звонить не буду. Значит, не буду. Пока не буду. Может, ближе к вечеру.

Глава двадцать восьмая

Я накинулась на работу. Не хотелось думать о папиной дружбе с Тревисом Уокером – или знакомстве, или что там было еще. Зато сама идея вызвала настоящий взрыв фантазии: писать получалось по-настоящему хорошо. Мрачный настрой, леденящие душу фразы. Я выскребла все до донышка и швырнула на страницу, наслаждаясь каждым мгновением. Пройдет несколько недель, и станет понятно, удержатся ли вместе написанные слова.

Милл посоветовала использовать в книжках все, что со мной стряслось. Почти ничего из случившегося в фургоне я не помнила, но, разумеется, она не это имела в виду. Когда пишешь о том, что действительно случилось, дело не в деталях: нужно описывать события так, чтобы воссоздать свои эмоции и чтобы читатели тоже их пережили.

Сегодня я погрузилась в книгу по самую макушку. Потерялась в страшном мире на страницах. Психолог бы наверняка спросила, не пытаюсь ли я от чего-то сбежать или, наоборот, бросить вызов. Ответа я пока не знала, но пыталась его найти.

Я сделала передышку только через три часа; стала чувствовать себя гораздо лучше. Потянулась, распахнула дверь. Снова шел снег. Размышляя, как дела у Рэнди, я посмотрела в сторону его дома, хотя было видно только лес и заснеженную дорогу. Скрестила руки на груди и вздрогнула. Развернулась и подошла к окну. Орин был в библиотеке. Подходило время обеда, и он наверняка собирался зайти – но ждать я не хотела.

Я собрала написанное, заперла сарай и доехала до библиотеки – совсем недалеко.

Там, как и всегда, было битком набито.

Располагалась библиотека в довольно скромном здании, но книги там можно было найти на любой вкус. Заведовал ей Орин, но местные помогали – здесь все помогали друг другу.

Но только не я. Я вызвалась только работать в «Петиции» и совсем немного помогала в «Бенедикт-хаусе». Видимо, считала, что моя жизнь в Бенедикте – это временное.