Я кивнул, отмечая про себя искренность в его словах. Не лжёт, по крайней мере, в этом.

— Вы проделали долгий путь, — сказал я, поднимаясь. — И, полагаю, голодны. Позвольте пригласить вас разделить со мной обед. Обсудим ваше предложение в более подходящей обстановке.

Глеб явно не ожидал такого поворота. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью.

— Благодарю, Ваша Светлость.

Мы перешли в малую столовую. Жан-Пьер, мой повар-француз, оторвался за бутерброды по полной и превзошёл себя: на столе дымилась ароматная похлёбка с дичью, свежий хлеб, запечённое мясо с овощами. Чернышёв старательно скрывал голодный блеск в глазах, но я заметил, как дёрнулся его кадык при виде еды.

— Где сейчас обосновался ваш род? — спросил я, когда слуга разлил вино по бокалам.

— В Твери, Ваша Светлость, — Глеб отпил глоток, явно смакуя напиток. Видимо, давно не пробовал ничего подобного. — Небольшой дом на окраине. Скромно, но… достойно.

Скромно. Это слово сказало мне больше, чем длинная исповедь.

— Чем занимаетесь?

— Торговля, — он отвёл взгляд, — мелкая. Ткани, галантерея. Сводим концы с концами.

Еле сводим, понял я. Обедневший род, цепляющийся за остатки былого величия. Перстень с гербом — единственное, что осталось от славного прошлого.

— Вы женаты?

— Да, двое детей, — впервые в его голосе прозвучала теплота. — Сыну двенадцать, дочери восемь.

Я кивнул, продолжая есть. Картина складывалась ясная, как весеннее небо. Человек в отчаянном положении, решивший сыграть ва-банк. Услышал о моей победе над Кощеем и примчался во Владимир с единственным козырем — родовым именем. Никаких реальных ресурсов: ни денег, ни людей, ни связей. Только древняя фамилия и надежда на чудо.

Глеб, похоже, понял, что его раскусили. Пока я расспрашивал о пустяках — погоде в Твери, ценах на ткани, успехах детей в учёбе — в его взгляде постепенно угасала надежда. Он осознал, что каждый мой вопрос — это штрих к портрету, который я рисую в уме. Портрету обедневшего дворянина без единого козыря в рукаве.

Но я не стал унижать его этим знанием. Не указал на очевидное. Не рассмеялся в лицо. Просто продолжал вести светскую беседу, позволяя ему сохранить остатки достоинства.

В конце концов, он не сделал ничего дурного. Просто попытался использовать единственный шанс, который у него был, чтобы переменить шаткое положение своей семьи и дать ей надежду на будущее.

— Знаете, Глеб Аристархович, — произнёс я, отодвигая тарелку, — я встретил вашего предка. Лично.

Мой визави замер с бокалом на полпути ко рту, его брови взлетели к самой кромке волос.

— Бранимира Чернышёва?

— Его самого. В виде Кощея, — я откинулся на спинку кресла, наблюдая за реакцией гостя. — Он сохранил достаточно разума, чтобы устроить ловушку для моей армии. Под видом ритуала передачи власти сдал нам город, а потом попытался уничтожить всех, кто вошёл внутрь.

Глеб медленно опустил бокал. Его лицо побледнело.

— И он… он что-нибудь говорил?

— Говорил. Считал себя законным правителем, а нас — захватчиками. Триста лет мёртвый князь проводил советы с мёртвыми боярами, принимал доклады от Жнецов, устраивал праздники для своих «подданных», — я помолчал. — Он сам передал мне власть над городом. Произнёс древние формулы, вручил корону. Только потом попытался убить.

Надежда в глазах Глеба угасла окончательно. Он понял то, что я не стал произносить вслух: даже если существовали какие-то юридические основания для претензий Чернышёвых, сам Бранимир уничтожил их своими руками.