Но усталость была какая-то правильная, что ли. Мы сделали это. И сделали хорошо. Я это видел по тому, как двигалась команда. Никто не жаловался, никто не филонил. Все работали полноценно.

А потом по павильону поплыл сладковатый аромат запечённого ягнёнка, смешанный с острой ноткой чеснока и свежестью розмарина. Вся съёмочная группа как по команде втянула носом воздух. Усталость на их лицах сменилась чем-то другим. Голодом. Таким диким, что у меня самого живот свело.

И да, я специально оттягивал этот момент, чтобы вознаградить команду по достоинству, но только после того, как мы всё завершим.

— Ну что, герои труда, — я криво усмехнулся, натягивая свежие прихватки и открывая духовку. — Кто не работает, тот не ест. А кто работает — налетай!

Из раскалённого нутра печи вырвалось облако пара. Я вытащил на свет божий свой шедевр. Он лежал на противне, румяный, блестящий от сока, с хрустящей корочкой.

Я переложил рулет на большое деревянное блюдо. Взял острый нож и сделал надрез. Корочка поддалась с тихим хрустом, и из мяса с шипением вырвался пар. На срезе оно было нежно-розовым, а в самой середине виднелась сочная, ярко-зелёная спираль начинки из трав.

Я быстро нашинковал рулет на толстые, щедрые ломти. Каждый кусок полил соусом — он был изумрудного цвета и пах так, что хотелось просто выпить его прямо из соусника. Тарелки передо мной появились будто из воздуха. Команда, забыв про всё на свете, сгрудилась вокруг стола. Никто ничего не говорил. Было слышно только, как звенят вилки и как кто-то сдавленно мычит от удовольствия. Это был лучший комплимент.

Первым дар речи вернулся к Саше. Он прожевал свой кусок и закрыл глаза.

— Белославов… — выдохнул он с набитым ртом. — Я тебя ненавижу. Вот честно. Как мне теперь есть то, что дома готовят? Это… это просто… Я даже не знаю, как сказать. Мама, прости, но это лучше твоих пирожков. Только не говорите ей, умоляю.

Звукорежиссёр, только энергично закивал, он был слишком занят своей порцией, чтобы говорить. Светлана ела не спеша, маленькими кусочками, как и подобает леди. Но в её глазах плескался такой детский восторг, что это было красноречивее любых слов.

Но эту семейную идиллию, как это обычно и бывает, разрушили. Дверь павильона распахнулась, и снова появилась ассистентка директора.

— Господин Белославов… — произнесла она с лёгкой улыбкой. — Вас опять Василий Петрович к себе вызывает. Срочно. И велел блюдо принести. На пробу.

Весёлый гул за столом мгновенно стих. Вилки замерли на полпути ко ртам. Праздник кончился. Начинался очередной разбор полётов. Я молча взял чистую тарелку, выложил на неё самый красивый кусок рулета, щедро полил соусом и, подумав, украсил веточкой петрушки, которую держал для декора.

— Пойдём, Света, — ровным голосом сказал я. — Время слушать вердикт главного ценителя Зареченска.

Василий Петрович Гороховец, сидел в кресле и с важным видом листал какие-то бумаги.

Я молча поставил тарелку прямо перед ним. Он медленно оторвал глазки от бумаг и посмотрел на блюдо. Затем взял вилку и нож. Держал он их так неуклюже, будто это были не столовые приборы, а какие-то незнакомые ему инструменты.

Отрезал крошечный кусочек. Поднёс его к глазам, долго рассматривал на свет. Потом понюхал, сморщив нос. И наконец отправил этот кусочек себе в рот.

Мы со Светланой стояли и ждали. Я видел, как она сжала кулаки до побелевших костяшек. А я был спокоен, как удав. Я уже сотни раз видел этот спектакль.

Гороховец жевал. Долго. Очень долго. Он закатывал глаза к потолку, причмокивал, хмурил свой низкий лоб, изображая титаническую работу мысли и вкусовых рецепторов. Любой человек, хоть раз в жизни евший что-то сложнее варёного картофеля, понял бы, что это дешёвый цирк.