И только когда булгур стал золотистым, я приподнял крышку сковороды с мясом, зачерпнул несколько половников рубинового бульона и вылил его на крупу. Она жадно зашипела, впитывая ароматную влагу. Я заставил кашу пропитаться вкусом мяса и вина. Это был не гарнир, а равноправный партнёр.

Последний штрих — соус. Я выловил из сковороды куски мяса и отложил их в сторону, накрыв фольгой, чтобы они отдохнули. А в сковороде остался сок. Я снова включил огонь на максимум. Жидкость начала пузыриться, испаряться, густеть. То, что было просто бульоном, на глазах превращалось в тягучий, блестящий соус.

* * *

Первым пошёл Пётр Семёнович. Ни капли волнения, только холодное достоинство. Он нёс тарелку, и я уже знал, что там. Утиная грудка, выложенная идеальными ломтиками. Рядом — гладкое пюре из пастернака и несколько капель тёмного соуса. Классика. Безупречная, выверенная и до смерти скучная.

Судьи ковыряли его утку вилками с видом знатоков, долго жевали, закатывали глаза.

— Что ж, Пётр Семёнович, — наконец сказал усатый критик. — Это безупречно. Как и всегда. Идеально приготовлено, тонкий соус. Классика.

— Хоть в учебник помещай, — поддакнул ему лысый.

Старик молча кивнул и вернулся на место. Его похвалили, да. Но в их голосах не было ни капли восторга. Уважение было, а радости нет. Будто отчёт приняли. Красиво, правильно, но мёртво.

Потом на сцену выплыла Антонина. Она несла свою тарелку так, будто это не еда, а сокровище. Я едва сдержал смешок. Потому что это была не тарелка, а катастрофа. Безумная мешанина из всего самого дорогого, что она смогла найти. В центре — огромный кусок фуа-гра. Рядом — несколько гребешков. И всё это залито ядовито-зелёной жижей и посыпано чёрной крошкой трюфеля. По краям — половинки перепелиных яиц.

— «Семь сокровищ императора»! — объявила она. — Семь изысканных вкусов, усиленных магией первозданного огня!

Судьи с опаской зачерпнули вилками эту кашу. И в ту же секунду их лица перекосились. Усатый закашлялся так, что усы подпрыгнули. Лысый поперхнулся и сорвал с носа запотевшие очки. А третья судья просто замерла с открытым ртом.

Их ударило вкусом. Семь ярких продуктов, усиленные дешёвой магией, устроили драку. Нежный гребешок был убит наглостью фуа-гра. Тонкий аромат трюфеля был погребён под крикливой вонью шафрана. Это была пьяная потасовка на базаре, где каждый пытается перекричать соседа.

— Это… очень… смело, — выдавил из себя усатый, запивая водой. — Очень… мощный опыт.

Ещё бы, — хмыкнул я про себя. — Такой опыт не каждый выдержит.

— Да. Просто… сшибает с ног, — прохрипел лысый.

Антонина, впрочем, ничего не поняла. Она просияла, уверенная, что показала им «мощь» и «магию».

Наконец, моя очередь.

Я спокойно взял свою тарелку. После всего этого блестящего безобразия она выглядела до смешного просто. Почти нищенски. И поставил её перед судьями.

Они молча смотрели на эту простую, деревенскую еду. На горку тёплого булгура, на сочные куски мяса, на густой, тёмно-рубиновый соус.

— Свинина, тушёная в красном вине, с булгуром, — тихо сказал я.

Никаких «сокровищ». Никаких «императорских слёз». Простое и понятное название.

Усатый критик довольно хмыкнул и подцепил кусочек мяса.

Первым приходит вкус мяса — нежного, тающего, что само распадалось на волокна. Затем раскрывается соус — густой, насыщенный, с лёгкой винной кислинкой. А потом — булгур, чуть ореховый, впитавший в себя все соки.

Критик положил вилку.