— Не ври мне, — я накрыл её руку своей. Ладонь у неё была ледяная. — Я знаю про Фатиму.

Она замерла.

— Бабушка… умирает, — прошептала она. — Я знаю.

— Она отдала мне всё, Лейла. Компромат, деньги, связи. Всё, чтобы ты жила. Она пожертвовала всем ради тебя.

Лейла нервно хихикнула, и этот звук был страшным.

— Ради меня? Не смеши, шеф. Она спасала остатки клана. Своё эго. Она продала моего отца, когда ей было выгодно. Не жди от меня слёз по этой старухе.

В её словах было столько яда, что им можно было отравить полк солдат. Но я видел её глаза. В них плескался ужас.

— Синдикат не остановится, — продолжил я, давя на больное. — Ты думаешь, Яровой тебя защитит? Ты для него расходный материал. Кукла для эфира. Как только совершишь ошибку, он выкинет тебя на съедение южанам.

— Я под крылом графа! — прошипела она, вырывая руку. — Он обещал…

— Ты ему еще веришь? Обещать, не значит жениться, — жёстко перебил я. — Особенно в политике. Твоя единственная защита — это я. И тот план, который мы готовим. Держись меня, Лейла. И не делай глупостей.

Она посмотрела на меня с неприязнью, но за этой неприязнью я видел надежду. Ей просто нужно было, чтобы кто-то сильный сказал ей, что делать. Ну, а сразу согласиться мешал характер. Увы его сразу не переделаешь.

— Завтра эфир, — сказала она, отворачиваясь. — Я буду готова. Не облажайся с Зубовой, Белославов.

— Не облажаюсь.

* * *

Вечером Света проводила меня до номера. Она явно хотела остаться. В её взгляде, в том, как она поправляла мне воротник, читалось недвусмысленное предложение «снять стресс».

— Может, я зайду? — спросила она, задерживаясь в дверях. — Обсудим сценарий… или просто помолчим. Тебе нужно расслабиться, Игорь.

Я мягко поцеловал её в лоб.

— Иди спать, Света. Завтра тяжёлый день. Мне нужно побыть одному. Настроиться.

Она надула губы, но спорить не стала. Она тоже устала, а завтра ей предстояло дирижировать этим безумным оркестром.

— Ладно. Но ты мне должен.

Как только дверь за ней закрылась, я выдохнул. Улыбка сползла с лица, как старая кожа. Я прошёл в комнату, не включая верхний свет. Только торшер у кресла отбрасывал тёплый жёлтый круг на ковёр.

Я прошёл на кухню и посмотрел на вентиляционную решётку под потолком.

— Выходи, партизан, — сказал я в пустоту. — Я знаю, что ты там.

Решётка с тихим лязгом сдвинулась. Оттуда показался сначала длинный голый хвост, потом пушистая задница, и, наконец, на пол спрыгнул Рат. В зубах он держал внушительный кусок сыра, явно из мини-бара соседнего номера.

— Ты бы хоть салфетку подстелил, — проворчал он, забираясь на столик. — А то крошки на ковре — моветон для таких аристократов, как мы.

— Всё нормально? — спросил я, доставая из пакета грушу и нож.

— Всё чисто, шеф, — Рат с хрустом откусил сухарь. — Приходили днём. Две «уборщицы» в серых халатах. Профессионалки, чтоб их. Натыкали прослушки везде: под кроватью, в лампе, даже в ванной за зеркалом. Любят они слушать, как люди зубы чистят, извращенцы.

— И?

— И я всё исправил, — гордо заявил крыс. — Провода перегрыз, но аккуратно, чтобы сразу не заметили. Теперь они будут слышать только статический шум и, возможно, писк моих родственников из подвала.