— Майонез, — поморщился я. — Антонина, вы серьёзно? «Императорский» из пластикового ведра?

— Это проверенная классика! — взвизгнула она. — А чем ты будешь заправлять? Сметаной? Скука!

— Нет, — я достал венчик и чистую миску. — Я буду заправлять майонезом. Но настоящим.

— Что значит настоящим? — она подозрительно прищурилась. — Майонез растёт в банках на полках супермаркетов!

— Майонез рождается здесь и сейчас, — ответил я, разбивая яйцо и отделяя желток. — Засекайте время. Тридцать секунд.

Я бросил желток в миску. Добавил ложку острой горчицы, щепотку соли, немного сахара и выжал сок из половинки лимона.

— Магия эмульсии, — сказал я, начиная взбивать. Венчик замелькал. — Вливаем масло тонкой струйкой. Не спешим. Желток и масло должны подружиться.

Масса на глазах начала густеть, белеть, становиться пышной и глянцевой.

— Видите эту текстуру? — я поднял венчик. С него лениво стекала густая, кремовая лента домашнего соуса. — Это связь крепче брачной. Гладкая, однородная и без единого комочка. Только чистый вкус.

Я заправил салат, аккуратно перемешал его двумя ложками, поднимая капусту снизу вверх, чтобы не помять её, а лишь обволочь соусом.

Зубова злобно мешала своё месиво, превращая салат в кашу. Её майонез не обволакивал, он лежал жирными комками.

Дзынь!

Сорок пять минут прошли.

— Момент истины! — объявил Увалов за кадром.

— Достаём! — скомандовал я.

Надел прихватки и открыл духовку. На меня пахнуло жаром и таким ароматом, что у половины съёмочной группы, я уверен, подкосились колени. Запах печёного мяса, томлёного лука и расплавленного сыра.

Я поставил форму на деревянную подставку. Сырная корочка была золотистой, местами чуть коричневатой, она ещё пузырилась и «дышала», выпуская струйки пара. Сок на дне формы кипел.

Антонина тоже открыла свою печь. Из её духовки вырвалось облако странного пара. Она достала свой противень. И в студии повисла тишина.

То, что лежало в её форме, с трудом поддавалось описанию. Из-за «магического порошка», который она сыпала на сыр, корочка приобрела неестественный, ядовито-фиолетовый оттенок. Она не расплавилась, а затвердела, стала похожа на пластик. Мясо плавало в какой-то мутной, серой жиже.

Запах… Это было худшее. Пахло не едой, а химией, с нотками палёной пластмассы.

— Вуаля! — неуверенно произнесла Зубова, пытаясь закрыть спиной свой «шедевр». — Имперский каприз! Цвет… цвет символизирует высшую магию!

— Цвет символизирует то, что вы переборщили с красителем в ваших порошках, — тихо заметил я.

К нам подошли дегустаторы. Это были не подставные критики, а члены съёмочной группы: оператор, осветитель и сам Увалов. Самая честная публика.

Оператор, крупный мужчина, который весь эфир глотал слюну, первым направился к моему блюду. Я отрезал ему щедрый кусок, захватывая все слои: сочное мясо, мягкий лук, пропитанный соками картофель и тягучую сырную шапку.

Он отправил кусок в рот. Замер и прикрыл глаза.

— Игорь… — промычал он с набитым ртом. — Это… это как у бабушки в деревне. Только лучше. Картошка… она вся пропиталась… Мясо тает… М-м-м!

Он потянулся за добавкой, забыв про камеры.

Увалов, как человек статусный, решил начать с блюда «звезды» Зубовой.