— Меню, пожалуйста, — я кивнул официанту.

Пока я изучал список блюд, к столику робко подошёл молодой парень, студент, судя по внешнему виду.

— Простите… господин Белославов? — он протянул мне манжету своей рубашки и маркер. — Можно автограф? Я смотрю ваше шоу. Вы… вы крутой.

— Конечно, — я размашисто расписался прямо на ткани. — Учись готовить, парень. Это надёжнее, чем магия.

Студент ушёл, сияя. Зал выдохнул. Если он даёт автографы, значит, бить посуду не будет. Пока что.

Я вернулся к меню. Всё было выдержано в классическом стиле: расстегаи, уха из стерляди, пожарские котлеты. Никаких «молекулярных сфер» и «пены из топинамбура». Верещагин знал свою силу.

— Я буду солянку, — сказал я официанту, закрывая папку. — Сборную мясную. И хлебную корзину.

— А мне… воды, — выдавила Света.

Официант исчез. Я откинулся на спинку стула, сканируя зал. Люди потихоньку возвращались к еде, но косились на нас постоянно. Я чувствовал себя, как в аквариуме с пираньями, где я самая крупная и непонятная рыба.

Солянку принесли быстро. Подача была безупречной: глубокая фарфоровая тарелка с золотой каймой, рядом запотевшая рюмка (комплимент от заведения, видимо), сметана в соуснике и ломтик лимона.

Аромат поднимался над тарелкой насыщенным облаком. Я вдохнул его, раскладывая на ноты. Копчёности, каперсы, томлёный лук и наваристый мясной бульон.

Взял ложку. Зачерпнул густую, красновато-золотистую жижу. В ложке оказалось три вида мяса, мелко нарезанный огурчик и оливка.

Я отправил ложку в рот.

Вкус взорвался на языке. Кисло-солёно-пряный, плотный и обволакивающий. Мясо таяло. Это была идеальная солянка. Такая, какую готовили сто лет назад, когда повара не знали слова «глутамат».

Я закрыл глаза. Чёрт возьми, старик Верещагин гений. Он не продался. Он просто взял деньги Ярового, чтобы делать то, что умеет лучше всего — кормить людей настоящей едой. Я не мог злиться на него. Я мог только завидовать.

Когда открыл глаза, то увидел его.

Пётр Семёнович вышел из кухни. Он стоял у входа в служебное помещение, вытирая руки полотенцем.

Он смотрел на меня с тревогой. В его глазах не было вызова, только усталость и немое извинение. Он понимал, в какую игру его втянули. Он ждал моего вердикта. Ждал, что молодой и дерзкий выскочка сейчас начнёт критиковать, искать недостатки, играть на публику.

В зале снова воцарилась тишина. Слышно было, как шумит вентиляция. Все понимали: сейчас будет кульминация. Дуэль взглядов.

Света пнула меня под столом ногой, умоляя взглядом не делать глупостей.

Я медленно промокнул губы салфеткой. Аккуратно положил её на стол. И встал в центре зала, так, чтобы меня видели все. А потом искренне поклонился. Не шутовски, не с издёвкой, а так, как кланяется ученик мастеру. С уважением.

Зал ахнул. Кто-то уронил вилку.

Я выпрямился и громко, чеканя каждое слово, произнёс:

— Пётр Семёнович! Ваша солянка — это симфония. Я чувствую руку мастера, который готовил для князей, когда многие из нас ещё пешком под стол ходили. Браво!

Лицо Верещагина вытянулось. Он моргнул, словно не веря своим ушам. Краска схлынула с его щёк, сменившись румянцем облегчения.

— Игорь… — голос его дрогнул. — Я думал, вы сочтёте это вызовом. Мы же теперь… конкуренты.

Я подошёл к нему вплотную и протянул руку.

— Вызов? Бросьте, коллега. Какой может быть вызов между нами? Вы хранитель традиций. А я экспериментатор, который строит что-то новое.

Я обвёл взглядом зал, встречаясь глазами с журналистами. Пусть пишут. Пусть запоминают.