– «Так возвеселимся же, покуда молоды», – перевела мае.

Я и не знала, что она читает по‑латыни. Она обернулась ко мне.

– Он иногда произносил эту фразу в качестве тоста.

Фотография была сделана с близкого расстояния, и на переднем плане стояла какая‑то бутылка.

– Что это? – спросила я у мае.

– Похоже на верхнюю часть бутылки из‑под какого‑то ликера, – ответила она.

– Странная вещь на могиле, – заметила Дашай. – Может, хулиганы оставили.

Я полулежала в кровати на подсунутых под спину подушках. Харрис сидел на другом конце постели, раскрашивая раскраску. Мама отложила переправку обезьян в заповедник в надежде повеселить меня. В ту неделю, захоти я слона, уверена, она бы его раздобыла.

– Мае, – сказала я. – Не могла бы ты написать своим друзьям и попросить их сделать еще несколько фотографий? И спросить у них, кто подписывал свидетельство о смерти?

Мама подумала, что состояние у меня тяжелое, может, я даже брежу, но я послала ей в ответ громкую и ясную мысль; «Я не верю, что он умер».

«Ты не хочешь в это верить», – подумала она.

«Если бы он умер, я бы почувствовала». – Я скрестила руки на груди.

«А это уже штамп», – подумала она. Затем заблокировала свои мысли и сказала:

– Прости.

– Я прожила с ним рядом полных тринадцать лет, – сказала я. – А ты нет.

Она поморщилась. Затем повернулась и вышла из комнаты.

Пока она отсутствовала, Дашай поделилась со мной своей версией папиной смерти: его убил Малкольм. Мама рассказывала ей о нем, и она считала его воплощением зла.

– В некрологе говорится «сердечный приступ»! – возмущалась она. – Это может означать все, что угодно. Ни разу не слышала, чтобы хоть у одного из нас случился сердечный приступ, за исключением сама знаешь чего. – Она сжала левую руку в кулак, выставив большой палец, а правой изобразила молоток.

– Люди по правде забивают кол в сердце? – Отец не внес ясности в этот момент.

– Говорят, раньше такое случалось. – Судя по голосу, Дашай не была уверена, что ей следует обсуждать эту тему. – Иногда, понимаешь, людям не приходит в голову ничего лучше. Невежественный народ берет себе в голову, что кто‑то – вампир, а затем они решают избавиться от этого кого‑то. – Она нахмурилась. – Я недолюбливаю людей. Не побывай я сама человеком в свое время, вообще не видела бы смысла в их существовании.

Она отвернулась от меня к Харрису.

– Слушай, а хорошо получается, – сказала она ему.

Харрис раскрашивал морского конька лиловым, причем почти не вылезал за линии. Раскраска состояла из различных обитателей моря. Осьминога и морскую звезду он уже раскрасил. Я подвинулась заглянуть ему через плечо и уловила его мятное дыхание (он чистил зубы дважды в день). Мне хотелось, чтоб он никогда не уезжал.

– Где Джоуи? – спросила я.

– Дремлет на крылечке. Как обычно. – Дашай была о Джоуи невысокого мнения. – Что ж, Ариэлла, сегодня ты гораздо больше похожа на себя. Наверное, тебе гораздо лучше.

– Надеюсь. – Я снова уставилась на фотографии. – Как по‑твоему, что сталось с нашими книгами и мебелью и прочим добром?

– Хороший вопрос. – Она поднялась и потянулась всем телом. – Не знаю, но спрошу.

Получение ответов заняло несколько дней, и за это время мне надоело болеть. Я начала ходить по дому, затем по двору. На южной стороне дома мама посадила темно‑синие гортензии и свинчатку.