Когда кожу начало покалывать, я снова обернулась. Никого.

Однажды вечером вернулся Деннис из Японии. Его веселая и беззаботная натура оживила дом. С тех пор как у Кэтлин началась учеба, я видела ее гораздо реже; у нее появились новые друзья среди одноклассников, и, хотя она звонила мне раз или два в неделю, я чувствовала, как мы отдаляемся друг от друга. Мне уже не казалось таким естественным проводить время в одиночестве, как раньше, и теперь целыми днями я чувствовала себя не у дел.

Деннис вошел в гостиную в помятом костюме, еле уловимо пахнущем потом и алкоголем, лицо раскраснелось, глаза воспалились. Папа сидел в своем кресле, потягивая пикардо, и читал. Отец, поняла я, никак не пах. У него вообще не было запаха. Лицо никогда не вспыхивало, глаза никогда не краснели. Его руки, в те редкие моменты, когда я их случайно задевала, были прохладны, тогда как Деннисовы излучали жар.

– Ого! – воскликнул Деннис, как только взглянул на меня.

– В смысле? – поинтересовался отец.

– В смысле, что мисс Ариэлла здорово выросла за тот месяц, что я отсутствовал. – Деннис наклонился и стиснул мои плечи. – Должно быть, это все велосипед, Ари. Я прав?

Я обняла его в ответ.

– Конечно велосипед. Тебе и самому бы не помешало, я права? – сказала я.

Он легонько похлопал себя по животу.

– Бремя среднего возраста растет, – хохотнул он, – особенно поощряемое экзотической кухней и великолепным японским пивом.

Деннису в то время было сорок с небольшим, и на лице и теле у него уже обозначились складки, которых отец был начисто лишен.

– Как тебе Япония? – спросила я.

– Это просто фантастика, – ответил он. – Но работа пошла не совсем так, как мы надеялись.

– Над чем ты работал?

Деннис с отцом переглянулись. После секундной заминки папа сказал:

– Мы проводим кое‑какие исследования класса соединений, известных как перфлюороуглеродные.

Должно быть, вид у меня был озадаченный.

– Мы пытаемся получить из них эмульсию, – продолжал он, – способную переносить кислород.

Обычно я задала бы еще сотню вопросов, но такой уровень технических деталей был мне не по зубам.

– Как мило, – только и смогла выдавить я.

Деннис резко сменил тему.

– Скажи‑ка мне, Ари, что это за штука у тебя на шее?

Я сняла через голову фланелевый мешочек и дала ему посмотреть.

– Это лаванда. Она должна принести мне удачу.

– Я и не подозревал, что ты суеверна, – бесстрастно заметил отец.

Неделями я надеялась, что папа возобновит наш разговор о По и сиротстве, но он всякий раз направлял урок в иную сторону. Я являлась в библиотеку, вооруженная парой провокационных реплик, которые должны были направить беседу на путь личных откровений. Но уже через несколько минут мы глубоко погружались в совершенно иную тему – об Алексисе де Токвиле,[2] или Джоне Дальтоне,[3] или Чарльзе Диккенсе. Через час после окончания урока я вспоминала свои уловки и восхищалась его умением нейтрализовать их. Временами казалось, что он меня гипнотизирует. В других случаях, как я потом поняла, он отвлекал меня развернутыми метафорами: он пускался в них легко, развивая их в течение разговора.

– В «Тяжелых временах» Луиза смотрит в огонь и думает о своем будущем, – говорил он как‑то вечером.