– В планетарном масштабе – незначительно. Все еще нетронуто. Ты же видел результаты облетов, которые мы делали на корабле. Потрясающе. Непосредственно рядом – пара одомашниваний и кое-какие условные реакции, но и только. Колония маленькая.

– Но есть нечто интересное, – подхватил другой Му-Ри. – Колонисты говорят, что не одомашнивали фиппокотов и фиппольвов. Они были одомашнены до того, как они сюда пришли, и не стекловарами, которые попали на планету незадолго до них. Доказательств у них нет. Они просто так считают.

Они дружно покачали головами, удивляясь.

– Точно, – отозвался я. – Они что-то знают, но нам не говорят.

– Как они смогли так быстро окультурить столько растений? – вопросил один из них.

– Хороший вопрос, – поддержал я. – Если бы мне удалось добиться, чтобы кто-то поговорил со мной откровенно, я смог бы узнать ответ.

На самом деле этот вопрос сам собой напрашивался. Я его задавал, но не получил удовлетворительных ответов. А если все растения способны мыслить, то вопросы становятся даже более непростыми. С чего бы, например, ананасам сотрудничать и становиться культурным растением? Они как-то договорились? Как? Участвовал ли в этом бамбук? А если колонисты узнают, что я стащил образцы бамбука и их исследовал, станут ли они вообще со мной разговаривать? Или просто убьют?

Мы зашли в большое прямоугольное здание рядом с кухней, где все питались: очень похоже на школьную столовую. Раздача и шведский стол в одном конце, а все остальное помещение заполнено столами и скамьями. Масса света и масса окон, и большие двери открываются в хорошую погоду. Я огляделся и попытался вспомнить занятия по социологии, потому что если удастся выявить слабые звенья, то я смогу вытянуть из кого-нибудь сколько-то информации.

Колонисты обычно рассаживались в соответствии с поколениями, каждое из которых имело свой маркер, например черные шляпы или бритые головы, – но не всегда. Иногда они собирались рабочими группами или семьями. Может, я найду группу фермеров? Они могли бы что-то мне рассказать.

Если вообще станут со мной разговаривать. Во время эпидемии гриппа они держались от меня подальше, словно я сорняк, готовый испортить их поля, как будто это я источник инфекции. (Я проверил: я им не был.) После того как нашли антивирусное средство, которое за пару суток поставило на ноги всех больных, кроме самых тяжелых, а всем остальным дало иммунитет, они все равно продолжали смотреть на меня так, будто я вот-вот мутирую в ядовитую крапиву.

Ом велел держаться смиренно. Я мог бы таким прикинуться, пойти с ними, заняться с ними прополкой и разговаривать с ними. И слушать. Узнавать. Рано или поздно они проговорятся. Я сел бы вот за тот столик, с Джеральдиной: она слишком труслива, чтобы грубить, но при этом она знающий фермер. Она позволит мне напроситься на работу в полях.

Но сначала – еда. На столе чуть подальше были выложены хлеб, ореховая намазка и плоды – плоды радужного бамбука. Я тщательно проанализировал эти плоды. В них присутствовал кофеин. Отличный плод для завтрака. Очень вкусный. Такие плоды будут прекрасно продаваться на Земле. Я взял один и положил на глиняную тарелку вместе с хлебной лепешкой, прихватил чашку с чаем из краснопсовки и…

У меня за спиной какой-то мужской голос раздался так громко, что я отвлекся.

– Бархатные листья? Даже если бы их варили неделю, а потом окунули в мотыльковое масло, то они все равно остались бы несъедобными. О чем ты только думала?

Перевод, прошедший по моей связи, не соответствовал тому возмущению, которое звучало в исходном голосе. В этом-то и заключалась проблема перевода. Вот почему я постарался как можно лучше выучить английский и заставил себя привыкнуть к мирянскому акценту.