|
Ответственность за жизнь Алана и Джемса легла мне на душу тяжким бременем. Катриона все еще была в саду, одна. -- Катриона, -- сказал я, -- видите, я вернулся. -- И на вас нет лица! -- воскликнула она. -- Я отвечаю за две человеческие жизни, кроме своей собственной, -- сказал я. -- Было бы преступно и позорно ходить, не остерегаясь. Я не знаю, правильно ли я поступил, придя к вам. Я был бы очень огорчен, если бы навлек этим беду на нас обоих. -- Есть человек, который был бы огорчен еще больше и уже сейчас огорчен вашими словами, -- проговорила она. -- Скажите по крайней мере, что я такого сделала? -- О, вы! Вы ничего не сделали, -- ответил я. -- Но когда я вышел, за мной следили, и я могу назвать того, кто шел за мной по пятам. Это Нийл, сын Дункана, слуга вашего отца и ваш. -- Вы, разумеется, ошиблись, -- сказала она, побледнев. -- Нийл в Эдинбурге, его послал с каким-то поручением отец. -- Вот этого я и боялся, -- сказал я, -- то есть последних ваших слов. А если вы думаете, что он в Эдинбурге, то, кажется, я смогу доказать, что это не так. У вас, конечно, есть условный сигнал на случай необходимости, сигнал, по которому он поспешит к вам на помощь, если сможет услышать и добежать? -- Как вы узнали? -- удивленно воскликнула Катриона. -- С помощью волшебного талисмана, который бог подарил мне при рождении, и называется он Здравый Смысл, -- ответил я. -- Сделайте одолжение, подайте сигнал, и я покажу вам рыжую голову Нийла. Не сомневаюсь, что слова мои звучали горько и резко. Горечь переполняла мое сердце. Я винил и себя и девушку и ненавидел нас обоих; ее за то, что она принадлежит к этой подлой шайке, себя -- за глупое легкомыслие, с которым я сунул голову в это осиное гнездо. Катриона приложила пальцы к губам, и раздался свист, чистый, пронзительный, на высокой ноте; так мощно мог бы свистнуть пастух. С минуту мы стояли молча, и я уже хотел было просить, чтобы она повторила сигнал, но вдруг услышал, как внизу на склоне холма кто-то пробирается сквозь кустарник. Я с улыбкой указал ей в ту сторону, и вскоре Нийл прыгнул в сад. Глаза его горели, в руке был обнаженный "черный нож", как называют его в горах; увидев меня рядом со своей госпожой, Нийл остановился, как вкопанный. -- Он явился на ваш зов, -- сказал я, -- судите сами, был ли он в Эдинбурге и какого рода поручение дал ему ваш отец. Спросите его самого. Если я или те двое, что от меня зависят, должны погибнуть от руки вашего клана, то дайте мне идти навстречу смерти с открытыми глазами. Дрожащим голосом Катриона обратилась к нему погэльски. Вспомнив деликатную щепетильность Алана в таких случаях, я чуть не рассмеялся горьким смехом; именно сейчас, зная о моих подозрениях, она должна была бы говорить только по-английски. |
