|
Горцы были люди смирные и недалекие; они вели себя гораздо учтивее, чем можно было ожидать, судя по их неприглядной внешности, и сразу же выказали готовность прислуживать мне и Энди. Мне казалось, что в этом пустынном месте, в развалинах древней тюрьмы, среди постоянного и непривычного для них шума моря и крика морских птиц на них нападал суеверный страх. Когда нечего было делать, они либо заваливались спать -- а спать они могли сколько угодно, -- либо слушали Нийла, который развлекал их страшными историями. Если же эти удовольствия были недоступны -- например, двое спали, а третий почемулибо не мог последовать их примеру, -- то он сидел и прислушивался, и я замечал, что он все тревожнее озирается вокруг, вздрагивает, лицо его бледнеет, пальцы сжимаются, и весь он точно натянутая тетива. Мне так и не довелось узнать причину этого страха, но он был заразителен, да и наша временная обитель была такова, что располагала к боязливости. Я не могу найти подходящего слова по-английски, но Энди постоянно повторял по-шотландски одно и то же выражение. -- Да, -- говорил он, -- наша скала наводит жуть. Я думал то же самое. Здесь было жутко ночью, жутко и днем; нас окружали жуткие звуки -- стенания бакланов, плеск моря и эхо в скалах. Так бывало в тихую погоду. Когда бушевало море и волны разбивались о скалу с грохотом, похожим на гром или бой несчетных барабанов, было страшно, но вместе с тем весело; когда же наступало затишье, человек, прислушиваясь, мог обезуметь от ужаса. И не только горец, я и сам испытал это не раз, такое множество глухих, непонятных звуков возникало и отдавалось в расселинах скал. Это напомнило мне одну услышанную на Бассе историю и случай, который произошел не без моего участия, круто изменил наш образ жизни и сыграл большую роль в моем освобождении. Однажды вечером, сидя у огня, я задумался и стал насвистывать пришедшую мне на память песню Алана. Вдруг на плечо мне легла рука, и голос Нийла велел мне перестать, потому что это "не бошеская песня". -- Как не божеская? -- удивился я. -- Почему? -- Не бошеская, -- повторил он. -- Она -- песня привидения, что хочет назад свою отрубленную голову. -- Ну, тут привидения не водятся, Нийл, -- сказал я, -- очень им нужно пугать бакланов! -- Да? -- произнес Энди. -- Вы так думаете? А я вам скажу, что тут водилось кое-что похуже привидений. -- Что же такое хуже привидений, Энди? -- спросил я. -- Колдуны, -- сказал он. -- То бишь колдун. Любопытная приключилась здесь история, -- прибавил он. -- Если желаете, я расскажу. Разумеется, тут мы были единодушны, и даже горец, понимавший по-английски еще меньше других, и тот обратился в слух. РАССКАЗ О ЛИСЕ ЛЭПРАИКЕ Мой отец, Том Дэйл, упокой, господи, его душу, в молодости был бедовый малый и большой озорник, в голове у него гулял ветер, а уж благочестием он сроду не мог похвастаться. Ему бы только бутылочки распивать, и с девушками баловать, да буянить, а вот чтобы делом каким заняться -- к этому у него охоты не было. |
