В каждом городе Андрей бегал на телеграф звонить Аиде Осиповне. Он ей, конечно, признался, что ушёл из Гнесинки. Только про тигров благоразумно умолчал, ему и так хватило материнских нотаций.

– Гастроли кончатся, сынок, а дальше-то ты что будешь делать? – прозвучал её главный вопрос тогда, когда он только собирал в дорогу старый, ещё Вовкин фронтовой чемодан.

И теперь, засыпая под стук вагонных колёс, перевозивших его в новый город, Андрей снова и снова думал над ответом. Что он будет делать дальше? Всю жизнь пропоёт в цирке? Да, здесь настоящие, а не картонные, как в Гнесинке, чувства и эмоции. Настоящий риск, ежедневный, не сыгранный. Но он-то не настоящий цирковой. Его взяли в семью, но он навсегда тут останется приёмышем. Он заходит в клетку с тиграми, но он их не укрощает. Он просто поёт. И переучиваться на артиста цирка ему поздно, да и глупо. Андрею нравилось петь. Но как совместить песню и полнокровную – с опасностями, подвигами, большими делами – жизнь, он ещё не понимал.

***

Андрей Иванович сдержанно кивает, выводя вперёд свою напарницу.

– Кланяйся, Нателла, это твои аплодисменты, – говорит он не в микрофон.

Девушка двигается неуклюже, и её дёрганые движения в сочетании с чёрными очками создают на сцене гнетущий образ. К тому же аплодисменты звучат вялые. То ли номер публике не понравился, то ли сидящие в зале зрители не спешили поддерживать товарку, выбравшуюся на сцену. И Нателла чувствует неладное – Андрей Иванович понимает это по её нервной, натужной улыбке.

– Не жалейте ладоней, друзья, – зычно просит он в микрофон. – Перед вами выступают талантливейшая девушка и Народный артист Советского Союза всё же. Не каждый день такое случается. Поддерживайте друг друга! Если вы не будете сплочёнными, большой мир вас проглотит. Давайте ещё раз поаплодируем Нателле!

И пристыжённый зал хлопает в два раза громче. Андрей Иванович усмехается, делает ещё один полупоклон и ведёт Нателлу в кулисы.

– Вы были очаровательны, барышня, – шепчет он ей на ухо по дороге. – Передаю вас в надёжные руки вашей мамы.

И идёт в гримёрку с чувством выполненного долга. Даже не заметив ошарашенных взглядов конферансье, мамы Нателлы и прочего народа, крутившегося за сценой. Такой фокус он проделывал не один раз. Нет, он не выпрашивает аплодисменты у публики. Для себя никогда не выпрашивает. Но пристыдить зал, который как-то не так, по его мнению, реагирует, очень даже мог. На правах старшего.

Лёньки в гримуборной уже нет, так что порядка здесь стало гораздо больше: не валяются сменные ботинки, вешалка наполовину опустела, второй гримёрный столик не завален баночками и коробочками, которых Волк всегда таскает в избытке. Всё молодится, хочет выглядеть секс-символом. Только грязная чашка с остатками кофе и растерзанная тарелка с мясной нарезкой говорит о его недавнем тут присутствии.

Андрей Иванович качает головой в ответ собственным мыслям и педантично ополаскивает чашку в раковине. Не потому, что она тут единственная, а ему тоже хочется кофе. Он просто не любит беспорядок. А оставить после себя грязную гримёрку – неуважение к персоналу. Только потом начинает переодеваться в «гражданское» и смывать грим.

Чашка, конечно, не самое страшное, а Лёнька просто не замечает подобные мелочи. Он всегда куда-то опаздывает – то на очередной корпоратив, то к очередной даме сердца. Все теперь куда-то спешат. Раньше любой сборный концерт становился для артистов событием. Они приезжали заранее, чтобы собраться в кулисах, обсудить все новости, приготовиться к выступлению. И в подготовку входили не только наспех набросанный грим и переодевание в отглаженный костюм и более узкие концертные туфли.