Последняя фраза прозвучала как-то совсем невпопад, но Андрей невольно взглянул на свои брюки, давно уже ему короткие. Он всё ещё стоял на сцене и не знал, что делать. Вроде бы и за поэта надо вступиться, но ясно же, что толку не будет. И сам он чувствовал, что с песней что-то не так. Про тигра и клетку бред сумасшедшего, конечно, но «Дрессировщик» и правда не звучит за пределами цирка, как бы Андрей ни старался.

– Как вас там? – продолжил тем временем Генсек. – Гегель?

– Кигель, – отозвался Андрей.

– М-да… И фамилию лучше бы поменять. Вместе с костюмом. Из концерта я вас вычёркиваю, Кигель. Но в понедельник жду у себя в кабинете. Поищем вам подходящий репертуар.

Андрей не знал, радоваться ему или расстраиваться. Ушёл за кулисы ошарашенный. Прошёл через тесный коридор на задний двор, вытащил сигареты, закурил. Через несколько минут к нему присоединился Алик. Стрельнул сигарету. Так они и стояли, молча, дымя друг на друга, пока к ним не подошла Алла:

– Мальчики, угостите сигаретой.

«Мальчики» недоумённо переглянулись. Курящие девушки им обоим раньше не встречались. Андрей протянул пачку.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Поздравляю, Гегель!

– А есть с чем? – отозвался Андрей, игнорируя поддёвку.

– Конечно! Ты не понимаешь, что ли? Тебе сам Геннадий Семёнович зелёный свет дал! Могу спорить на ящик портвейна, он предложит тебе место на Гостелерадио. Более хлебное место для певца представить сложно.

– А почему портвейна? – заинтересовался Алик, испортив всю торжественность момента. – Почему не коньяка?

– А я коньяк не пью, – улыбнулась Алла. – Он клопами пахнет.

***

– Кигель, Кигель… Что же нам с вами делать?

Геннадий Семёнович сидел за широким столом, заставленном телефонными аппаратами и стаканчиками с ручками и карандашами. Справа от него громоздилась стопка картонных папок на завязочках, а слева стоял неизменный в таких кабинетах стакан с чаем. В мельхиоровом подстаканнике. Андрей рассматривал, как кружатся в стакане чаинки, и не понимал, почему с ним надо что-то делать.

– Институт не закончили… В партии не состоите…

– В партию я не успел! Я собирался, уже характеристику готовил. А потом устроился в цирк, и как-то всё закрутилось.

– Ну да, вместо партии в цирк. Вы, Кигель, за пределами этого кабинета так никому не скажите хотя бы. А с институтом что? Тоже цирк помешал?

Андрей честно рассказал историю своей учёбы.

– Не нужна мне эта академическая школа! Чайковский, Рахманинов. Я понимаю, классика, но я хочу петь для простого зрителя. Искреннего, открытого. Такого, как в цирке. Петь о простых и понятных вещах, о нашей советской жизни, а не о страданиях графской дочки по ветреному кавалеру у окна поместья!

Взгляд Геннадия Семёновича заметно потеплел.

– А вот это правильно, Кигель. Вижу, что я в вас не ошибся. Значение академической школы преуменьшать нельзя, но в главном вы правы. Наше вокальное искусство слишком оторвано от народа. Взять, к примеру, Большой театр. Приезжает советский человек, простой труженик, в командировку в Москву. И есть у него всего один свободный вечер в столице. Он покупает билет в главный театр нашей страны, и после тяжёлого дня, после всех совещаний, уставший с дороги, он идёт на спектакль. И что же ему там предлагают послушать? Верди! Бетховена! Или балет, «Кармен-сюита», да даже и «Анна Каренина».