В воздухе разлито напряжение. Повсюду машины с мигалками: «скорая помощь», МЧС, милиция. И машины без мигалок, возле которых стоят люди в тёмных костюмах. К одной из них сразу и направляется Кигель. Ушакова, главу силового ведомства, он знает лет сто. Когда-то Алексей Петрович, ещё лейтенант, сопровождал Кигеля в особо важных зарубежных поездках: когда нашу команду на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде поддерживали, когда в Афганистан летал. В Афганистане они и подружились, как-то забыв, кто за кем присматривает, вместе наблюдая миномётные обстрелы и объезжая с концертами госпиталя.

– Андрей Иваныч! Ты уже тут! А я только хотел тебе звонить. – Алексей Петрович делает шаг навстречу и тянет руку для пожатия. – Садись в машину, поговорим.

Кигель ныряет в просторный салон без лишних вопросов.

– Рассказывать мне особо нечего. Я отработал свой номер и уехал. Ничего подозрительного не видел, обычный концерт, дети. Сколько там сейчас человек?

– Весь зал и артисты. По предварительным данным, около восьмисот человек. И десять террористов. Они уже вышли на связь. Я, собственно, поэтому и собирался тебе звонить.

Кигель вопросительно поднимает бровь:

– Они думали, ты ещё там. Полагали, что ты дождёшься окончания концерта и выйдешь на поклон. И что все приглашённые артисты там будут, видимо.

– Так им я нужен, что ли? Не дети? Так давай я к ним пойду, пусть детей выпустят!

Он и секунды не думает и даже дёргается, чтобы встать.

Ушаков хватает его за локоть:

– Куда ты собрался, герой? Меня послушай сначала. Им все нужны. Но чем больше знаменитых людей в заложниках, тем лучше, с их точки зрения. Знаменитости и дети – сочетание, которое заставит власть слушать их более внимательно. По их мнению, опять же.

– И чего они хотят?

– С президентом пообщаться, – усмехается Ушаков. – Неважно, Андрей Иваныч. Ты же знаешь, с террористами переговоры вести нельзя. Единственное, чего они хотят по-настоящему, это запугать людей. Посеять панику. Подорвать авторитет власти. Развалить страну в конечном счёте. Короче говоря, Андрей. Они оцепили зал и сцену, на половине из них пояса смертников. Если подорвутся… Мы просчитываем сейчас разные сценарии и согласовываем их там. – Ушаков поднимает глаза к потолку автомобиля. Можно не уточнять, где именно сценарии согласовываются. – Тянем время и пытаемся договориться о хотя бы частичном освобождении заложников. Понятно, что просто так они всех не отпустят. Но хотя бы детей! А детей там половина зала. Проблема в том, что говорить они хотят только с тобой. Ну или с президентом, но сам понимаешь…

– Я пошёл. – Кигель даже не дожидается окончания фразы.

– Куда ты пошёл? – Ушаков теряет терпение вместе с благожелательным тоном. – Сядь и послушай, как себя надо с ними вести. Твою ж мать… Где вас таких делают? Любой человек на твоём месте уже пальцем у виска бы покрутил. А этот рвётся с десятью вооружёнными бандитами пообщаться. Сам приехал…

– В Советском Союзе нас делали, – мрачно отвечает Кигель. – Нас обоих. Пока мы тут разговоры разговариваем, там дети под прицелом сидят. Слепые и слабовидящие дети. И, может быть, кто-то из моих коллег заодно.

И тут же мысленно перебрал «своих». Хорошо, что Лёнька выступил раньше него и сразу уехал. Вот кто среди них троих не герой, да и сердце у него, недавно операция была, не нужны ему такие потрясения. А Марик бы полез на рожон, у него смелости хоть отбавляй. Но Марик дома, и хочется надеяться, что не смотрит сейчас телевизор.

Вполуха он слушает наставления Ушакова. Он сам знает, как надо разговаривать в подобных случаях.