–    А вон там, возле дерева, Юрка Хохлов лежит. С голода умер. Здоровый был парень, как лось. И красивый, а голод одолел. Свалил его, как старика, иссушил и обескровил. Такому бы жить долго, родить детей, а он и полюбить не успел.

–    Там Ольга прикорнула в уголке. Сердце сдало. По матери переживала сильно. А она и теперь живет, вся в слезах. Легко ли ей един¬ственной дочки лишиться. Ее уже не поднять. Все кончилось. И для Оли, и матери нет боль¬ше жизни. Вон на снегу цветы алеют. Выходит, недавно была. Да толк какой. Только саму себя гробит. Колыма, что отняла, то уже не вернет.

–    А у меня вон там, неподалеку, мать лежит. Охрана забила,– глянул водитель на Игоря Пав¬ловича и добавил:

–    Вот тут по центру четыре барака стояли. Людей тьма была. Забузили из за жратвы и под¬няли кипеж. На работу не вышли. Администра¬ция долго не думала. Послали пару бульдозеров навстречу друг другу. Люди в середине оказа¬лись. Всех всмятку сгребли. Одни кости и кровь. Закопали всех в общей яме. Ничем не означили. А человек триста не стало. В общей могиле ле¬жат. Без крестов и имен. Попробуй, отличи, где кто? Зато бунт погасили быстро, другим в науку, чтоб не бузили. И сколько такого зверства терпели в те годы, не счесть,– выдохнул человек тяжко.

–     Выжившие теперь вспоминать не хотят. Слишком дорого дается та память. А виновные до сих пор не наказаны за массовое убийство. Живут себе спокойно по городам и селам. Не одна блоха их не грызет и не точит. Вот только дома дети до сих пор ждут, все надеются на ошибку. А в сиротстве, ох и не сладко дышать. Судьба навсегда искалечена. А начальник этой зоны в Одессе живет. В пароходстве работал, уважаемым человеком считали козла. А ведь это он дал команду бульдозерам. И те выполни¬ли ее молча, даже не подумали, что там их отцы и братья! Так кого виним, если сами сволочи! – скрипнул зубами водитель.

–    Давно из зоны вышел? – спросил его Игорь Павлович тихо.

–    Давно. Мы свой барак подожгли, от него остальные загорелись. Спасать нечем и некого.

Те, кто в живых остались, разбежались в раз¬ные стороны. Попробуй всех перелови. Вот и списали на пожар. Правда, в огне тоже погибли люди. Но бульдозеры смяли куда больше. Это им не простится.

–   А что теперь сделаете?

–    В Одессе и накрыли. Караулили до вече¬ра, до самой темноты. Потом на набережную вызвали из ресторана. В хорошем настроении мужик был, все что то напевал. Когда напомни¬ли, кто мы есть, словами подавился, дышать стало нечем,– умолк водитель.

–    Что ему сделали, как загасили?

–    «Разлукой» по башке и в воду. Списали на несчастный случай, мол, нырнул неудачно. Да хрен с ним. Уже больше десятка лет про¬шло. А у меня по соседству трое пацанов живут, дети того, какого бульдозерами смяли. Уже взрослые. А у меня до сих пор язык не повора¬чивается сказать им правду. Так даже со скотом не обходятся,– и, увидев деда на обочине трас¬сы, притормозил машину, позвал:

–    Трофимыч! Возьми свои харчи. Мешок на мешок меняю. Давай сюда! – протянул руку за мешком и, повернувшись к Бондареву, сказал сипло:

–    Один из выживших. Чудом выскочил из  под бульдозера. За ним гнались, чтоб оставить под гусеницей. Но не получилось. Сбежал, мо¬лодым был, жить хотел.

–   А чего теперь с Колымы не уехал?

–    Некуда стало и не к кому. Так вот и при¬сох наш Трофимыч.