–    Я от него, чем только мог, отмахивался. Ногами и руками брыкался, отбрасывал от себя. Даже укусил за морду. Ну и что? Он и не почув¬ствовал. А зубы у него, что иголки у ежа, спасе¬ния от них нету никакого. Повис на моей задни¬це, ничем не оторвать. Хоть волком вой. Хозя¬ева потешались и требовали, чтоб я выложил все, что украл. Пришлось вернуть. Иначе бар¬бос шкуру целиком бы сорвал. Так то вызвали ментов и спровадили в клетку. Барбос до самой двери меня проводил и на прощание тоже обоссал. Мол, сидеть тебе здесь до самой смерти.

–    Того он дурак не понимал, что дома дети, они жрать хотят. Им про собаку не расскажешь, Но, делать нечего, попух глупее барбоса. А ещё досадно стало, когда на Колыму отправили. Это ж далеко и холодно. Но с охраной не поспо¬ришь, у них собаки ростом с громадного мужи¬ка. Меня, не жуя, проглотят. Так и не поймут, что им на зуб попало, человек или комар. Вот так то и попал на Колыму. Короче говоря, ни за что. Ведь украденное вернул все. Поплатился лишь своей жопой. Ее мне не лечили, даже не глянули. Выживай, как хочешь. Все смеялись надо мной, чуешь? А зэков почти не было. Ну и меня на кухню послали работать, миски, ложки мыть, в стопки их складывать, помои выносить, полы мыть, полотенца и тряпки стирать, окна мыть, столы и скамейки. Работы всегда невпро¬ворот. Про жратву забывал. Хорошо, что повар добрый был, тот всех помнил. И меня никогда не забывал. Поймает в коридоре, сунет кулек за пазуху и скажет:

–    Это тебе на ужин. Под подушкой ешь. А в кульке чего только нет! И котлеты, и блин¬чики, и сырники. Слопаю, такой довольный сплю, лучше, чем другие на отдельных шконках. И хо¬рошо так сработались, дружно, никогда не брехались. Понимали друг друга по глазам. Никто ни на кого не обижался. Понятно, что все уста¬вали. А как еще, если с самых потемок и до ночи вкалывали. Но потом прислали к нам другую повариху, у прежнего сердце стало сдавать. Вот тогда я понял, каким небо бывает с овчинку. Меня колотили каждый день. За дело и без дела. Взял лишний кусок сахару, получай по морде. Посмел мяска кроху проглотить, вре¬жут в ухо. А если хлеб маслом намазал, зака¬пывайся в землю живьем. Ну, я стал проситьсяс кухни. Согласился на трассу, только не с этой поварихой. А начальство, ничего не проверив, решило понаблюдать.

–    Заходят на кухню, а меня повариха лупит поварешкой. В нее полведра влезало. Как огре¬ла, я зубами в потолок вцепился. Она меня снять хочет, но не достает. Матюкается, грозит, а без толку. Ну, охранника позвали, тот сдернул меня, повариху на беседу вытащил. Так и порешили, ее на трассу вместо кобылы, меня на кухне ос¬тавить. Так я, голубчик, много лет на ей маялся. Все наскрозь изучил. Все знаю.

–    Могу панский обед сготовить и холопский умею. Смотря, какие харчи под рукой. Я после себя пятерых девок в повара отправил в жен¬ские зоны. Всех выучил. Каждой свое передал от щедрого сердца, без утайки.

–    А чем же ты знаменит в этой зоне, что о тебе говорят как о герое?

–     Случайность вышла. Я сготовил чай на всю администрацию. Уже столы накрыл, стака¬ны надраил до хрусталя, подал чай и слышу, как меня матюкают во все корки. Потом началь¬ник спецчасти меня в котел с чаем кинул, прямо в галошах. У меня аж яйцы загудели, вариться стали. Оказалось, не ту заварку засыпал. Вме¬сто цейлонского, грузинский сыпанул, какой толь¬ко на чифир годится. Ох, и влупили мне, век не забуду. Думал сдохну. Но нет, сжалились, выта¬щили уже заваренного по самые плечи. С тех пор поумнел.