–    Оно, конечно, мертвому едино. Но все ж досадно еще волчьим говном стать. Ведь чело¬веком на свет родился. Им и помереть хочу.

–    Ты о жизни думай! Зачем о смерти завел¬ся? Умереть всегда успеешь. Чего торопишься. Мы жили, но порадоваться не успели. Теперь время пришло.

–    Ох, Игорек, а на радости уже силов нету  ти. Вот ежли успею добежать за дом, не нава¬лив в штаны, то уже радость.

–   Дед, а нашел бы ты себе бабку!

–    Была любовьюшка, с год, как померла. При ей жизнь звенела. Хотелось дышать, бегать и прыгать, забыв про возраст. А что теперь? Одним горем все стало. Белым саваном покры¬лось. Никому уже не нужен и скоро назовут как всех одним словом – Колымой...

–    Все мы уйдем когда то. Рано или поздно, едино ни минуты лишней не задержимся. Но зачем раньше времени себя отпевать. Живи, покуда Бог дает, и радуйся каждому дню, как подарку. На тот свет мы успеем. И тебе, грех жаловаться. Коли ты жив, значит, зачем то еще нужен. Ни минуты не задержишься, если там тебя затребуют. А покуда живи и не сетуй,– говорил Бондарев убежденно и дед перестал канючить.

–    Ты не серчай, Игорек, верно, все старики такие, им какую жизнь не подай, все сетуют и не довольствуют, все им кажется, что достойны луч¬шего. Вот возьми у нас Кузьмич жил. Тихий, спо¬койный человек. А в жизни у него ни единого просвета не имелось. Пойдет, бывало, на свою шконку, выплачется за все разом, потом вста¬нет, перекрестится, и словно ничего не было. Живет по новой. Никому ни на что не жалился.

–    А знаешь, как умер он? Прямо ночью. Даже не застонал, не крикнул. С улыбкой в лице. Думали, спит, а он холодный, даже задубел. Но смерть ему не наказанием, радостью пришла, будто по голове погладила и увела с собою. Редко кто так умирает. Тихо, совсем неслышно, вроде на цыпочках ушел. Вот только двери за собой забыл закрыть. Ему все зэки позавидова¬ли. Оставил нас, ни на кого не оглянулся. Слов¬но не ушел, а улетел прямо на небо. Выходит, светлый человек рядом жил, а мы, по слепоте и бездушию своему, даже этого не увидели,– вздохнул старик и продолжил:

–    За мои годы тут многие померли. Зэки и начальство. Всякие уходили и все по разному. Вона начальник зоны помер. Полный полковник.

Тучный был человек. И ростом с хорошего мед¬ведя. Бывало, захохочет в своем кабинете, все зайцы в лесу дрожат. А ежпи крик поднимет, в десятке зон отзывается его рычание. Крепкий был с виду. Все за троих делал. Уж сядет по¬жрать, сразу ему таз подавай, обычной дозы мало. И постель была такая, что двоих медве¬дей уложить можно. Один выталкивал машину из снега. И добрым был. Но и его хвороба сыска¬ла. Чего то внутри не заладилось. Перекос полу¬чился. Как он бедный мучился, кричал, а никто ему не помог. В своем кабинете кончился. А как жалко было. Молодой еще, такому бы жить да жить. А он ушел, никого не упредив. Сколько времени прошло, но такого, как он, уже не было,– почесал дед затылок с сожалением.

–    Сколько люду через эти зоны прошло, ни счесть! Кажется, что вся Россия тут отметилась и побывала. А вот запомнилось не так много. Те, кто в душу вошел, тот навсегда в ей остал¬ся. Но не только хорошие, случалось, и поганцы появлялись, куда от них денешься? Вон, Паш¬ка, первым водителем был у нас. На лесовозе вкалывал, ну и сатана, не мужик, скольким не¬рвы истрепал. Машина у него через день каж¬дый день ломалась. Все чинили ее, а он про¬хвост, сидит и курит, никогда не подойдет по¬мочь. Вот такой поганец. Себя чуть ли ни графом считал и черную работу для себя не признавал.