Земля казалась насквозь пропитанной кро¬вью, а потому здесь много лет не росли цветы. Сюда не светило солнце, не залетали птицы, и только черный туман скрывал могилы от глаз.

–    Говорят, тут ночами белые привидения хо¬дят. Сам не видел. Люди говорили, что эти при¬зраки кого то ищут, живого на земле. Все всмат¬риваются, вслушиваются, кому то грозят, руга¬ют, кого то зовут. От их голосов шкура дыбом становится и хочется бежать, куда глаза глядят.

–    Не поверишь, одна из наших охранниц в дурдом угодила.

–    Чего это так? – удивился Игорь.

–    Шла на работу через погост. А уже темно. Кто то за плечо схватил ее и не пускает. Она оглянулась, а это покойник из бывших зэков. Баба упала без сознания. Только утром до ра¬боты доползла. Больше по погосту не ходит, боится и другим не советует. А раньше ничего не боялась, ни во что не верила. Зато теперь в сумерках и форточку не открывает. Собствен¬ной тени пугаться стала. Вот и охранница! Ре¬шила место работы поменять, говорит, что не¬рвы не выдерживают. А мы живем и терпим. Живых уродов и призраков. Нам не то за плечо, по голове долбят, мы выживаем и снова идем на работу. Наверно, потому как покойники не трогают, что мы им надоели еще при жизни.

–    А чего ты по темноте по погосту хо¬дишь? – удивлялся Игорь Павлович.

–   Чудак! Я ж давно свободный и редко но¬чую в зоне. Все чаще дома. Там каждый угол свой. Ну, а с работы вертаюсь впотьмах, когда крест иль памятник от человека не отличишь. Вот тогда многим страшно. Но я хоть и вздраги¬ваю, но хожу через кладбище. Все ж покуда мужчина. Нельзя мне бояться каждого бздеха. Ить в земле такие же как я лежат.

Старик присел у могилки, гладил ее, разгова¬ривал с нею. Называл тепло и ласково, как род¬ного человека. Невольные слезы катились по щекам:

–    Нина, детка, как тошно без тебя на свете. Ты была светом глаз моих, сердцем и душой. Теперь ничего не осталось. Забери меня к себе, смилуйся, сжалься,– просил человек дрожащим голосом.

Игорь Павлович не стал спрашивать, что за женщина покоится в этой могиле:

–    Подруга моя. В столовой много лет рабо¬тали вместе. А тут верталась домой, волки на¬пали. Искусали всю как есть. Получила зараже¬ние крови. Ничем не смогли помочь. Бедная, как тяжело умирала, кричала, мучилась. И под утро ушла. Все просила меня обходить погост, пожалеть себя. Вот, чудачка! Будь она живой, стоило бы жить. А без нее все померкло.

–    Эх, Нинуля, солнышко мое! Как жаль, что поздно поняли друг друга. Я теперь на руках бы тебя носил. Да ушла, покинула навсегда. Я один маюсь. А разве это легко, голубка моя? Только теряя, все понимаешь. О! Если бы ты могла вер¬нуться, никогда о том не пожалела.

И Игорю Павловичу показалось, что могила вздохнула.

Колыма... Вот седая бестия! Она убирает вра¬гов и забирает любимых. Она отнимает друзей не спросясь и хохочет над могилами ураганны¬ми ветрами. Она гладит погосты руками родных и знакомых. Оплакивает каждого холодными слезами, но ей никого не жаль. У нее нет сер¬дца, нет души и тепла. Она не помнит никого из тех, кого спрятала в своей утробе. Взяв в себя, никого не вернула. Все потому что с давних пор зовут ее мачехой, не умевшей рожать, она заби¬рает насовсем, в последний путь. И только волки нашли здесь свое пристанище. Они так похожи на Колыму, родившую и взрастившую их...

Волчьи стаи были ее жизнью и порожде¬нием. Единственными живыми существами, на¬селявшими Колыму.

–    Их здесь больше, чем людей.