–    Но кто то должен хоронить погибших...

–   Только не я! Хреновая эта доля...

–   А здесь кто похоронен? – указал на мо¬гилу Бондарев.

–   Девица, на второй день ее не стало. Го¬ворили, змея укусила ее. Я не видел,– прошел мимо, поклонившись могиле в пояс.

–    А тут, вот в этом углу, все особые лежат. Всплошную единые политические. Мы в том не разбирались. Грамотешки и умишка было мало¬вато. Они супротив самого Сталина попёрли. Вот и приволокли на Колыму всяких кулаков, де¬зертиров, старост, полицаев. Лупили без жали. А потом за руки, за ноги и сюда. Иные, в земле стонали, но подходить к могилам запрещалось. А бывало, послушаешь их голоса, волосы ды¬бом встают. Как они стонали и кричали бедные, сердце на части рвалось. Их тоже без гробов хоронили. Иных совсем голых, всех в крови,

прямо в наручниках. Мы на такое смотреть не могли. А закапывать нам велели. Попробуй, ослушайся, самого рядом уложат и согласия не спросят.

–    После смерти Сталина уже перестали к вам зэков привозить? – спросил Игорь.

–    Подкидывали. Уже меньше. Но случалось. Але ж и вывозить начали. Поначалу детей, по¬том фронтовиков целыми машинами. Вот где праздник был. Целые бараки опорожнялись. Ну и наши спецчасть с начальством поутихли, хвосты поджали, уже не мордовали зэков как раньше, не колотили. Чуяли, что самих скоро вышвырнут. А может и на шконки рядом с нами посадят. Вот бы им облом устроили за все сра¬зу. Показали б почем фунт лиха. Сразу вспом¬нили, как над нами изгалялись.

–    Меня однажды отвалтузили за полотен¬це, им показалось, что я его плохо постирал.

И по морде колотили, свернув жгутом. Я на ногах еле удержался. А они хохотали во все горло. Мол, будешь знать, как стирать, старый мухомор. Попробовали бы сами его отодрать,  выродки корявые! У меня в тот день кровь не только с носа, из ушей текла. В голове, ровно в котле гудело. Ну, да что делать? Молчал, им попробуй слово поперек вякни. Насмерть забь¬ют ироды. И не докажешь, что в смерти моей они виноватые.

–    А вот тут, гляди сюда, Зинка с Томкой по¬хоронены. Их посиловать хотели. Но не подда¬лись девки. Защитили себя. Их попросту застрелили. Так и ушли невинными. Но дрались хлеще мужиков. Вот так бы все бабы себя за¬щищали, ни к единой не лезли б, побоялись.

–    Здесь снова политические. Все мужики. Они, бедолаги, хуже всех в земь ушли. Ни то без гробов и одежи, даже без шкуры. Все сорва¬ли с них. Смотреть было жутко. А их и пригнали особо. Плетями подгоняли за машиной, чтоб бе¬жали шустрее. Они ж на каждом шагу Сталина ругали. Палачом называли, людоедом. Им со¬ветовали помолчать. Но уже не могли. Знали, что их убьют. Потому не было им смысла поми¬рать тихо. Все, зло на него выплеснули. Вот и порвали их в куски. Страшною была их смерть, чудовищной. Все кто видел, в ужас пришли. Зверье у нас добрее. Сначала убивают, потом жрут. Здесь все иначе. Мы таких палачей и не видели. Если к ним применить эту пытку, сами они ее не выдержат ни за что.

Старик ел картошку с рыбой, хлебом, сев пря¬мо у могильной плиты. У Бондарева кусок попе¬рек горла встал.

Какой перекус, если перед глазами стояли растерзанные, убитые люди. Они пытались выр¬ваться из могил, раздирали землю. Но по их рукам и головам шли тяжелые бульдозеры.