–    Ну, давай согреемся! – предложил запро¬сто.

–    Я энту машину сдалеку вижу. Она мне сдавна харчи подбрасывает. Мне без ей неможно. Все как положено доставляют. И хлеб, и соль, и кру¬пу, ни в чем отказу нет. Только ешь, сколько вле¬зет, без отказу в себя пихай. То раней, когда на зоне бедовал, все урезали. Хлеба давали, как насмех. Чай – один кипяток и то без сахару. А жратва? Смотреть тошно. В горло не лезла. Я ее в глотку, она наружу выскакивает. Спали кто где. Одни на нарах, на железных шконках, другие на полу. Хорошо, если близко к буржуйке пристроишься. Но чаще не обламывалось, отпи¬хивали и прогоняли под нары. Большие мужики туда не помещались, а маломерков пихали всюду.

–    Одна беда была. Принесут хамовку, всем раздадут, а меня не видят. Я кричу из под нар, не слышат. Вот и приходилось голодным на ра¬боту бежать. Маленький, не увидели. Это опос¬ля привыкли ко мне, когда базар поднял да на¬чальству пожалился.

–    А сколько раз свои забижали? Сижу на параше, дела справляю, вдруг бах, прямо на голову мне кто то жопой уселся. Не приметил и обгадил всего, разве не обидно...

–    Уж сколько раз я дрался за такое осквер¬нение. Я ж тоже человек и мужик, на что меня позорить? Начальство и вовсе не замечало, Но работу требовало как с нормального мужука. А где мне справиться с ними вровень. Вот так и мучился все время.

–    А за это вас и прозвали Воробьем? – спросил Игорь Павлович.

–    Не е е, это не кликуха. Моя родная фами¬лия. Появился на Колыме в единственном числе. Так то и живу, никуда не улетая. Всего лишили. Дом мой от молнии сгорел в деревне. Постро¬ить заново некому. Дети разъехались по другим городам. Баба к моему брату на житье пошла, да так там и осталася. У него аккурат жена по¬мерла раком. А как схоронили, моя и приспосо¬билась. Чего время тянуть? Так вот и остался одиноким. Никто не пишет, не зовет, все поза¬были и, поди, считают упокойником. А я навовсе живой. Меня болезни догнать не поспевают. Я шустрый. Вон, много годов взад зэков покоси¬ла «испанка». Простуда такая. От ней за ночь почти по десятку мужиков помирали. И никакие таблетки не помогали. За три дня в бараке так свободно стало, хоть пляши. А меня не затрону¬ло. В других бараках и того хуже приключилось. Хвороба почистила зону так, что до охраны и администрации добралась. Насмерть забира¬ла. А я жив остался. Зачем и сам не пойму.

–    А за что вы попали на Колыму? – спро¬сил Игорь Павлович старика.

–    За форточки! – ответил не раздумывая.

–    Какие форточки? – не понял Бондарев.

–    Во, чудак! Я ж лихим был. В «малине» состоял. В форточниках. В любую мог залезть по своим размерам. Заскочу, все ценное вниз кентам скину и сам обратно возникаю без загвоздки. Навар приносил кучерявый, никто не серчал. С пацанов тем промышлял, не зная горя. В любую дыру пролезал без мыла. Да только однажды погорел. Собака припутала. Я о ней ни черта не знал. Уже влез, сиганул на пол тихо, как кошка, стал шмонать по шкатулкам и короб¬кам украшения, ну, как всегда, и вдруг в задницу будто раскаленное шило вогнали и крутят им. Я хвать! И напоролся на собачьи зубы. Они вмиг в руку вцепились. Я по морде, давай нос псу затыкать, за уши хотел поднять, пытался насту¬пить ногой на ту гниду. Ни черта не получается. Крутится пружиной, не дается в руки, рычит, бросается на меня, никак не пускает к полкам, к шкафчику. Всего изорвал, искусал, вымотал, разбудил хозяев. Те, включили свет, увидели, поймали и сдали ментам в каталажку. Так тот засранец, пес, на прощание все ботинки мне обоссал. Хотя сам в ладонь весь поместился.