Позорили Иванова долго. Сказали, что в по¬вторном случае Евменыча отстранят от долж¬ности редактора, что он перестал справляться со своими обязанностями.

А тут еще как назло старшего корректора под¬несло. Та и ляпнула, как сдуру:

–    Поспешили вы Игоря Павловича уволить из газеты. Ну, и что с того, что выпивал иногда. Дело свое знал, ляпов не допускал.

Это переполнило чашу терпения, и Евменыч, отбросив строкомер и гранки, выскочил во двор покурить, чтобы не послать корректора куда подальше. Ведь она первая зудела на Бондаре¬ва, если тот выпьет, и требовала увольнения. Она у всех находила недостатки и ни с кем не общалась спокойно.

А тут Бондарев! О каком вся редакция гуде¬ла ульем. И чего к нему прикипелись? Дня не проходило, чтоб не склоняли человека. То он не побрит, не пострижен, то неопрятно одет, то от него идет нехороший запах.

Евменыч взял его работать, нюхают пусть другие,– курит человек, а руки дрожат. Ведь вот уже убрал, уволил мужика, расстались, даже не подав руки, так теперь найди его и верни обрат¬но. Что за люди? Им сам черт не угодит. Извели, всю душу издергали. За кого считают мужиков? Ведь ясно и конкретно все было сказано. Как возвращаться к исчерпанной теме?

А тут еще ответственный секретарь мчится. Этому что надо? Ах, передовицу сократить надо. Ну, и сократи сам. Не должен же Евменыч каж¬дую дырку своим носом затыкать. Пусть сами поймут хоть немного, как приходится редактору.

Только до обеда с десятком жалоб обрати¬лись. И все друг на друга. Как же они сами тут работали, эти взрослые люди.

Человек вернулся в редакцию выпить стакан чаю. И тут же набился полный кабинет сотруд¬ников.

–   Уходите! Дайте побыть самому! – не вы¬держал человек и вскоре понял, как хорошо по¬сидеть в тишине, когда никто не виснет на уши.

–   А с чего я так сегодня завелся с самого утра? Что передернуло, испортило настроение, что всего перевернуло,– начинает вспоминать человек. И вспомнил:

–   Конечно, Мишка! Дай ему велосипед, хоть лопни, именно сейчас, такой, какой он хочет. И чтобы с багажником, с фарой, со всеми со¬временными причиндалами. Такая игрушка стоит прилично.

–   Нет! Это вовсе не велосипед,– это слова Игоря, сказанные на прощание. Он, будто знал и напророчил:

–   Сегодня ты меня гонишь. Не устраиваю тебя, выпиваю. Но, погоди, Сашка, недолог тот день, когда искать меня будешь. Но не найдешь. А если и сыщешь, не вернешь. Я тоже имею свое имя и достоинство. Я перед тобою на коле¬ни не встану. И знай, сам ты с газетой не спра¬вишься. Тебе ее поручили, как мне прокуратуру, а душа к ней не лежит. Нет ничего хуже зани¬маться не своим, нелюбимым делом. Скоро ты это поймешь. Я был маленьким винтиком в тво¬ем большом колесе. Но без меня развалится все.

И повалилось... При Бондареве никогда не было ошибок в газете. Макеты не были столь неудачными, а клише откровенно безобразным. Никто не брал номер в руки с таким отвращени¬ем. И сам Иванов понимал, что лучшей газеты он не сделает.

В этот вечер он пропыхтел над номером до полуночи. Но и он получился корявым.

–   Почему то первополосная информация вышла на второй полосе, клише оказалось перевернутым кверху ногами, а подпись редак¬тора вообще отсутствовала.

–   Да что за черт! – выругался Сашка злобно.

И третий номер готовил целиком сам.

Нет, ошибок не было. Но газета смотрелась жалкой, вымученной. Не было здесь юмора.

А такую, переполненную официальщиной, кто читать будет.

Но Евменыч доволен, ни одного замечания не поступило. Может, и не понравился номер, но промолчали. Не к чему было придраться.