–       Да я не о том. Я про воров. Как бы там ни было, этих он жалел. И амнистии при нем были часто. Даже миловал шелупень. Случалось, рас¬стрелы заменял сроками. Бывало, фронтовика под пулю поставит, а ворюгу освободит.

–        А почему?

–        Они воевали классно. Целыми бараками на фронт уходили за свободу, какую им обеща¬ли после войны. Верно, что никто ее не полу¬чил. Всех вернули в зону.

–        Выходит, сбрехал людям?

–       Тогда нужны были дармовые руки. А где их взять, вот и ввел в заблуждение.

–        Игорь, ты кому то сбрешешь, но не мне. Я то знаю, воры никогда не работали. Особо при Сталине. И он ничего не мог с ними сде¬лать. Фартовые держали власть в зонах.

–        Вот это да! – изумлялась Варька.

–        У нас в одной зоне сидел такой тип. Ну, Ас¬ланом звали. Кто по нации, а черт его знает. Кто  то с Кавказа. Азербайджанин или грузин, никто не знал. А и не в том соль. Главное, пройдоха ред¬кий. Он с детства бандитом рос. Но неспроста. Его мать с отцом еще в детстве забрали на Колыму. Пацану года четыре было. Так он с бабкой рос. А что взять со старой? Тот Аслан даже не знал, за что сгребли родителей. Понятное дело, искал их, но кто сопляку скажет? А он любопытным рос. Искал всюду. Не переставал шмонать даже на Колыме, куда спозаранок попал. Любил деньги и воровал их всюду. Так и связался с шайкой.

–        На него все шишки повесили? – спросил Иванов.

–        Как бы не так. Этот деляга сам голову от¬кусит кому хочешь. Фарцовкой промышлял. Деньги подделывал. Знал, что за это пулю вле¬пят, и сумел смыться. Уж как ему удалось, толь¬ко черт знает. Он никому ничего не сказал.

–        Один так и сбежал?

–         Чем меньше людей в деле, тем трудней его распутывать.

–         Послушай, а как одному выжить на Колы¬ме, даже куска хлеба ни у кого не выпросишь, сдохнешь с голодухи,– округлил глаза Евменыч.

–        Живой остался. Уж как то добрался аж до Прибалтики. Там сколько то жил, но натура под¬вела и снова попался. Аж четыре раза пригова¬ривали гада к расстрелу. Даже в газете писали, что приговор приведен в исполнение. А он все живой. И никакая мама его не брала, будто у самого Сталина в крестниках ходил, как заго¬воренный. И воровал еще борзее. Лихой был дьявол, отчаянный, страха не имел. Совести и подавно не знал. Он тыздил всюду и у всех. А какой злой был, но и умный, этого не отнять. В ночи видел и слышал лучше собаки. И, глав¬ное, никого не боялся. А чего ему пугаться? Кулаки с бычью голову, ростом с медведя. Си¬лен до озверелого. Тут же на четвертой ходке, уже на Колыме, нашел могилы родителей. Вот тогда я впервые видел, как он плакал. Колыма дрожала от этого рева. Я думал, земля треснет пополам от ужаса. Как он это пережил, кто зна¬ет. Но на той могиле дал слово завязать с фар¬том. Я в это обещание не поверил. Он кроме воровства ничего не умел. Зато в фарте умел многое, почти все.

–        А что умел? – встряла Варька.

–         Сказать трудно, что не умел. Он был и цинкографом, и печатником. Его рукам и башке цены не было. В кромешной темноте работал как днем. А уж выпить мог за пятерых мужиков один и не шатался.