–        Дураки! Что еще скажешь,– пожала пле¬чами Варя.

–         Они с его именем в бой шли и погибали. Победу одержали. Найдите мне еще одного, чтоб люди головы за него ложили. Не сыщете. А вот за Сталина дорогу проложили, целую трассу. И она до сих пор людям служит, единственной дорогой на Север, в каждый поселок и до сих пор за это спасибо говорят.

–         Мне эта дорога, не будь мамкиной моги¬лы, сто лет не понадобилась бы!

–         На Севере много людей живет, ты не един¬ственная. Сталин так и остался частью нашей жизни и истории. Все остальные – временщи¬ки. Никто добром не помнится. А с ним немца победили, страну из руин и голода подняли.

–         Не агитируйте меня за Колыму. Я ею сыта по горло и ничего доброго о ней не скажу. Всю жизнь мне изувечила и не только мне. Хватит нам злить. У вас своя судьба. А у меня в ней все отнято. Мне б не восторгаться, проклинать ее за все. Может, она создана для сильных, или очень подлых людей, короче, для воров. Я ува¬жаю нормальных, с кем не страшно жить рядом и нараспашку открыть душу, не прячась в своем доме под одеялом от стукачей и фискалов.

–        Варя, от этих ты и сегодня не денешься никуда. Поменялась выставка, а суть осталась прежней.

–        Почему же ты ушел из органов, если так? Почему тебя выгнали? – изумился Иванов не¬поддельно.

–         Слишком высокое место занимал. По¬слушным был. И теперь не могу согласиться с вашими убеждениями. Вот ты возьми хотя бы Султана. Прекрасный сторож, но зверь он и есть зверь. Волк, одним словом. И случись что, он перед стаей свою голову за твою подставит. Сколько ни корми его, придет время, все равно сбежит к своим. Иного быть не может. Хотя я не говорю, что он плохой. У него свой инстинкт, его не переделать. Так и у других. Каждый живет своим умом.

–        Ну, а как же твой Аслан? Почему этот пе¬ределался?

–        У него дети появились, две дочки. Он не хотел, чтоб стали воровками. Понимал, что их ждет. Он себя мог не жалеть. А детей убережет от своей доли. Он рос сиротой. Колыма родите¬лей отняла. У его дочек и отец, и мать имеются. Эти если и будут знать о Колыме, так только с его рассказов. Их сердца не коснется холод. И эти сюда не приедут. Их сердца не обмороже¬ны, судьбы в порядке и в жизни никогда не на¬ступит полярная ночь. Их есть кому уберечь и удержать...

Игорь пошел на кухню, захотелось человеку пить. А тут, как снег на голову, внезапный стук в дверь, мужик присел от неожиданности. Пока¬зываться перед кем то в нижнем белье, конеч¬но, не хотелось, и Бондарев прикрылся зана¬веской от дверей, перебегать с кухни в комнату было уже поздно. В дом вошла старуха и вместо приветствия спросила:

–        А то ли верно брешут, что ты враз двоих мужиков зацепила. Во, боевая! Тут хоть бы по¬ловинку урвать и то радость! А ну, показывай обоих! Что за залетные у тебя пригрелись? Ка¬ким ветром их надуло? Не то я одна тужу в своей избе. Тут же, сразу двое! Да говорят все ненашенские, столичные!–уперлась взгля¬дом в Иванова.

–        Баба, этот много моложе тебя. Ему даже шесть десятков не исполнилось.

–         Во глумная! Мужика не этим меряют, иль забыла? Пусть покажет на что гожий, тогда и я скажу, сколько ему лет,– рассмеялась бабка и, заглянув в рот Евменычу, скривилась:

–         Мать родная, ни одного своего зуба, все вставные! Даже спит в очках.