–    Чего ж в деревню к своим не вернулся?

–    Кому я там нужен? Опозоренный, изгнан¬ный отовсюду – в семье лишний человек. Мною никто не поинтересовался, хотя писал письма, обо всем сообщил. В ответ не получил ни сло¬ва. На том погасло все, что когда то теплилось.

Я опять оказался в глупых мечтателях. Моя де¬ревня проявилась, как расчетливая баба, без души и сердца. На зоне зэки добрее и теплее.

–    Это и нам знакомо,– поддержали дев¬чата.

–    Вы не поверите, что после Колымы я не приехал к ним. Даже короткий отпуск не стал тратить, понял, что не нужен им и перестал писать. Так вот и живу один, как шиш в кар¬мане.

–    А разве у нас иначе. Мы только друг у друга есть. Родные так и засохли где то в сто¬роне. Порвались все связи. Собственно, мы от¬выкли от них. Нас бросили в самую лихую ми¬нуту и это не забыть. В последнем письме мать упрекнула за отчужденность, но почему о себе забыла? Я не стала отвечать. Теперь уже все порвано.

–    А меня и вовсе из памяти вышвырнули. Даже сын ни одного письма не прислал, хотя уже совсем взрослый. А ума, как не было, так и не стало,– посетовал Игорь Павлович го¬рестно.

–    Выходит, у всех свои беды и каждый в этой жизни за свои грехи ответ держит. Помнится, я одного дедульку от охраны спрятала в кучу хвороста, чтоб насмерть не забили, не затрави¬ли собаками. Он очень устал и плохо себя чув¬ствовал. Ну, вот так и уложили его на теплую золу, укутали всем, что было. А вечером, когда работу закончили и вернулись, разгребли дедуньку из хвороста, а он мертвый. Не дождался нас, отошел тихо, даже никого не позвал, не попросил помощи. Умер с улыбкой на лице, словно радовался, что смерть наконец то и

о нем вспомнила, пришла за ним. А мне его так жалко стало, оплакала, как родного. Жаль, что он на самом деле родным не был. Я бы очень любила его. А он ушел, погас, как звезда. А я его забыть не могу. Так и остался он жить в моем сердце с улыбкой.

–    Этот дед, как понимаю, был очень муд¬рым человеком и верно воспринимал жизнь, потому, смерти не боялся. Вот мы все, и вы, и я, что бы ни говорили, как бы ни жаловались на подлое житие, держимся за него зубами и бо¬имся помереть. А вот дед считал жизнь лишь временным пребыванием на земле, какое ког¬да то едино закончится. Коли так сложилось, он и не держался за этот дар, положившись на волю Божью. Если Господь дал, он и возьмет, когда надо.

–     Вот придурок! Хорошо, если Господь возьмет эту душу вместе со шкурой. Это не обид¬но. А когда к жизням тянули свои лапы все кому ни лень, разве не возьмет досада? А если каж¬дый начнет отнимать жизнь у другого. по твоему это верно? Нет, козлик, я не согласна. Пусть жизнь – не мед, но она моя и даром ее не от¬дам, – запротестовала Ритка.

–    Ты меня не поняла. Мы говорим о разных вещах. Я всегда был против насильственной смерти. А от естественной никому не уйти.

–    Это и ежу понятно.

–    Игорь, тебе твоя нынешняя жизнь нужна? Ты дорожишь ею?

–    Сам себе я давно безразличен. Жизнь не прожил, а проканителил. В ней не было радо¬стей. А горя навидался слишком много. Может, потому не держусь за свою шкуру. Ничего цен

ного и никого дорогого на всей земле нет. Ни обо мне, ни я ни о ком не пожалею, когда умру. Нет в душе ни слез, ни смеха. Я все годы прожил одиноким, даже когда была семья. Что ж, не повезло мне. Видно лучшего не достоин.