|
И доб¬рался бы. Но отец помешал. Увидел, как малое говно к старику со спины с топором крадется. Взял его за уши, поднял, да как тряхнул об угол башкой, тот долго в себя не приходил. А когда встал, отец его из дома пинком вышиб и запре¬тил к калитке подходить. Пообещал своими ру¬ками прикончить гада. Ну, тот клоп в город убе¬жал. Там к шпане прилип, такой как сам и по¬шло дело. Кто бы мог подумать, что эта гнида способна взрослого мужика завалить и обчис¬тить до копейки. На его след никак не могли выйти. Ловили, как матерого бандита. А пойма¬ли, глазам не поверили.
– А его не выпустили вместе со всеми детьми? – Да Боже упаси! За ним охранники в оба глаза следили как за прокаженным. Как дубаси¬ли, аж в глазах темнело. Понятно, что не без причины. Но этого недоноска хоть убей, такого ничто не исправит. Он родился садистом. Его только в волчью стаю на воспитание отдать, так эта зараза и зверей бы перещеголяла в лютости. Никакого предела не знал. Ему слова поперек не скажи. Глаза сразу кровью наливались. И уж тогда держись, кто бы перед ним не сидел, зу¬бами в горло вцепится. – Может он больной? – Десятки раз врачи обследовали. И сам убедился, что здоров пацан. Но натура бешеная, дурная. Такого с пеленок стоило пороть или сра¬зу убить. Жалеть некого. Ни с детьми, ни со стариками не считался,– дрожали руки Бонда¬рева от воспоминаний. – Он живым вышел на волю? – Нет, не повезло паскуде. Его дерево раз¬давило насмерть. Мужики валили, а угол паде¬ния не рассчитали. Хотели убрать с дороги по¬меху. Ну и убрали вместе с придурком. Он за одним мужиком охотился, все с ножом за ним ходил. И тут за его спиной встал. Момент свой караулил. Но не обломилось. Самого смерть прижучила. Сучья насквозь пропороли. А не хрен чью то жизнь отнимать. Мужики хоронить не захотели, выбросили волкам. Те мигом спра¬вились. Мы с ним сколько мучились. Звери за десяток минут с ним справились без всяких сложностей. Только нож на снегу остался. Зато как облегченно вздохнули все. Спокойно спать стали... – Сколько лет ему было, когда умер? – Двенадцать. Но нервы больше взрослых измотал. Такому на свет появляться не стоило,– откашлялся Бондарев и продолжил глухо: – А на сто четвертом километре еще один хмырь появился. Тот и вовсе глумной. Мало было изнасиловать падчерицу, до своей родной дочки добрался. Семилетнюю испортил. Потом их подружку, соседскую девчонку тоже приловил. В девять лет подмял. Та родителям пожа¬ловалась. Поймала милиция педофила. Ох, и вломили ему за детей. Это ж надо придумать, что дети сами просили его об осквернении. Ну, понятно, десятку схлопотал, а потом на зоне самого запетушили. – А таких не жалко,– отмахнулась Ритка. – Я бы их отстреливала! Зачем их на белом свете держать? Нет жалости к детям, уходи в землю,– добавила Варя. – Говно и там не нужно. Добрые люди не за что страдали. А уж этих надо сразу унич-тожать. – Ну и грязная у вас работа, Игорь Павло¬вич! С каким говном приходилось видеться и разбираться,– посочувствовала Галина. – Да я вам самые легкие случаи рассказал, пощадил нервы. А если всерьез говорить, то на Колыме не так уж много было тех, кто не за что отбывал наказание. Не стоит всех под одну гре¬бенку чесать и жалеть каждого отбывающего срок на Колыме. Там, как и везде на зонах, хватало негодяев всякого пошиба. И я не наме¬рен их защищать и выгораживать, жалеть толь¬ко за то, что сидел на Колыме. Иных оттуда и выпускать не стоило. Случались такие, что против них волки – люди,– кивнул головой в подтверждение и добавил: – Своих детей, матерей убивали, проигры¬вали в карты. |
