Княгиня . Ай, ай, граф! наши дела идут худо.

Граф . Пустые доказательства, mon cher! Набор громких слов, и больше ничего.

Княгиня  (Эрастову) . Скорей секурс{4}, а не то мы пропали.

Эрастов . Вы скажете также, что характер кокетки не унижен, когда она дает рандеву тому же самому вертопраху, который за несколько минут до того наговорил ей столько дерзостей.

Изборский . Это то самое и заставляет ее назначить свидание; она надеется завести его самого, вскружить ему голову, заставить быть скромным и не только не мешать ее планам, но даже помогать ей. Если б он не испугал ее с самого начала своим насмешливым тоном, то она не имела бы никакой причины назначать ему свидания, тем более что всякая нескромность со стороны ветреника превратила бы в ничто все ее намерение.

Княгиня . Мне кажется, граф, что Изборский лучше сделает, если замолчит.

Граф . О, гораздо лучше! По чести, мне жаль тебя, mon cher, ты всех заставишь смеяться над собою. Защищать такую комедию!

Эрастов . Г н Изборский защищался довольно хорошо, но посмотрим, чем оправдает он личности, которыми наполнена пьеса.

Изборский . Личности! вот всегдашний и самый несправедливый упрек, который делают комическим авторам. Комедия должна быть зеркалом, в котором каждый может видеть свое изображение, но не должен узнавать себя. Автор, сочиняя  комедию, осмеивает пороки, и как не удивительно, что, давая своим персонажам характеры, сообразные с планом пьесы и нравами его современников, может самым невинным образом сделать себе кучу неприятелей.

Эрастов . В этом я согласен; но баллады, про которые он так часто говорит...

Граф . Да, да, баллады! Я было и позабыл об этом. Ну, г н защитник, что скажешь ты теперь? Разве это не личности?

Изборский . Где ж тут личность? Разве баллада лицо? Автору «Липецких вод» не нравится сей род сочинений – это нимало не удивительно. Одни красоты поэзии могли до сих пор извинить в нем странный выбор предметов, и если сей род найдет подражателей, которые, не имея превосходных дарований своего образца, начнут также писать об одних мертвецах и привидениях, то признайтесь сами, что тогда словесность наша немного выиграет.

Граф . Ты мастер делать фразы; но это не поможет тебе нимало. Все мои знакомые одного со мною мнения; комедию засыпают эпиграммами. Апропо!{5} мне сегодня еще про одну сказывали : постойте, я вспомню. Ничего не может быть прекраснее – совершенно французский оборот . В первом стихе есть что то о природе, а во втором о сухих водах.

Княгиня . О сухих водах! Это в самом деле прекрасно! Жаль только, что я не понимаю.

Граф . Это аллюзия насчет названия пьесы. Сухие воды! Чувствуете ли, княгиня, как это остро! Какая едкая двусмысленность. Сухие воды! как зло! По чести, и этих двух словах гораздо более ума, чем во всей этой жалкой комедии.

Княгиня . Я согласна с вами: эти сухие воды удивительно замысловаты. Признайтесь, граф, вы первые подали мысль написать эту эпиграмму.

Граф . О нет, сударыня.

Княгиня . Вы скромничаете.

Граф . Уверяю вас.

Княгиня . В этой эпиграмме виден ваш ум, ваша острота.

Граф . Вы очень милостивы, но клянусь, что тут я совсем не виноват пред бедным сочинителем.

Княгиня . Ну, Изборский, попробуйте теперь защищать еще вашу комедию. Видите ли, что достается автору. Князь говорил еще про какую то сатиру в прозе – смотрите, чтоб и вас туда не поместили.

Изборский . Это меня совсем не пугает. Знаете ли что, княгиня! я им прочту прекрасную басню: «Слон и Моська», одного знаменитого нашего писателя.