Эрастов . Извините, граф, я не совсем буду согласен с вами. Вы судите слишком строго. В ней проскакивали кой где места довольно сносные, стихи вообще нельзя назвать совершенно дурными.

Граф . О, не говорите мне ничего о стихах. Сколько ни старался я заметить, но по сих пор не знаю, чем она писана: стихами или прозой.

Изборский . Тем лучше – следственно, стихи так плавно и легко написаны, что трудность размера и ударений в них совсем неприметны.

Граф . Фи, mon cher! как тебе не стыдно! Какие это стихи, если их можно читать так же легко, как прозу?  Надобно, чтоб в стихах была всегда какая то величественная шероховатость, которая придает им вид важный, а особливо в мрачных описаниях. Вот, например, один из моих знакомых читал недавно при дамах свое сочинение: лишь только он начал, то у всех, кто мог его понимать, волосы стали дыбом; в половине чтения сделалось многим дурно, а под конец одна дама упала в обморок и лежит теперь при смерти в горячке. Вот истинно пиитические стихи.

Княгиня . Ну пусть бы обморок, а то горячка! Нет, граф, эти стихи уж слишком хороши.

Изборский . Я до сих пор думал, что ясность есть первое достоинство стихов.

Граф . Ясность! ясность! Вот на чем помешались все эти господа; да знаете ли, что сказал один знаменитый писатель: автор не тем велик, что изъясняет, но тем, что должно в нем отгадывать.

Изборский . Поэтому в «Тилемахиде» каждый стих  заключает в себе нечто великое?

Княгиня . Я вижу, что вы хотите замять разговор о комедии, но это вам не удастся. Г н Эрастов, начали что то говорить о ее недостатках.

Эрастов . Я бы никогда не кончил, сударыня, и для того замечу только главнейшие: во первых, вся комедия имеет вид сатиры...

Изборский . Вы позабыли, сударь, Аристотель говорил, что сатира сделалась тогда поучительнее  когда ее стали представлять на театре в виде комедии.

Граф . Аристотель говорит! Прекрасное доказательство! Аристотель мог быть учителем своих римлян, но мы...

Изборский . Он был грек.

Граф . Грек или римлянин для меня все равно – я знаю только, что все римские и греческие мудрецы не уверят меня, что вчерашняя пьеса может назваться хорошею.

Княгиня . Браво, граф, не уступайте. Неужели в самом деле, не спросясь у г на Аристотеля, нельзя бранить никакой комедии?

Графиня . Об чем ты думаешь, Сонюшка, – засдаешься в другой раз сряду.

Софья . Я слушала, как граф говорил об Аристотеле.

Князь . О, сударыня! мой племянник великий человек для этого, он знает по пальцам всю древнюю историю.

Княгиня . Это, думаю, кузина успела уж и заметить. Ну, г н Эрастов, добивайте поскорей несчастную комедию.

Эрастов . Я нахожу, что вообще все разговоры между кокеткой и графом Ольгиным ни на что не похожи. Так ли должно молодому воспитанному человеку обходиться с благородною женщиною? Чем начинается их разговор при первом свидании? Он говорит ей вещи , которые едва ли можно позволить себе с простою горничною девушкою; одним словом, характер кокетки совсем не выдержан, и дерзкий тон графа так унижает ее в глазах зрителей, что она становится для них совсем не интересною.

Граф . Браво, г н Эрастов, прекрасно, нельзя лучше. Ну что же ты ничего не отвечаешь?

Изборский . Это не трудно сделать; я нахожу...

Граф . Отвечай же, отвечай!

Изборский . Мне кажется...

Граф . Говори, говори, посмотрим, что ты скажешь?

Изборский . Мне кажется, что граф Ольгин поступает естественно. Не забудьте, что автор хотел в нем представить самого дерзкого, избалованного женщинами модника; он знает Лелеву, знает, что она должна была поневоле уехать из Петербурга, следственно, не считает себя принужденным наблюдать с ней ту вежливость, которую мы обязаны женщинам, заслуживающим уважение общества; он думает даже сим способом открыть глаза своему двоюродному брату.