Иван посмотрел на Зюзина.

— И еще, — я вздохнул. — На дороге я нашел у себя в мешке запону Елены Ивановны. Золотую.

Аксинья уставилась на меня так, что я невольно понизил голос.

— Где она?

— Вернул.

— Куда вернул?

— В сундук Елены Ивановны.

Лицо у царевича стало жестче.

— И мне не сказал. Жене моей не сказал.

— Не сказал, государь царевич. У меня в руках было чужое золото, найденное в моем же мешке. Кто положил — я не видел. Когда — тоже. Пойди я тогда с этим к кому-нибудь, только хуже стало бы.

Иван продолжал смотреть на меня. Спорить тут было бессмысленно.

— Значит, тебя ночью находят у моей жены. А после у тебя еще и ее золото.

Я промолчал. Он резко выдохнул через нос.

Царевич развернулся к Зюзину. Они вместе ушли явно озадаченные.

Аксинья покачала головой и тоже ушла.

За следующие три дня меня ни разу не заперли, никуда не потащили на расспрос и даже перестали приставлять человека, когда я шел к конюшням. Сначала я решил, что Зюзин и Иван Иванович просто заняты пойманным служкой. Потом понял, что дело не только в этом.

Утром второго дня за мной пришел молодой конюх от царевича.

— Сухой, гнедой после дороги на переднюю ногу бережется. Государь царевич велел тебя позвать.

Раньше одной этой фразы не хватило бы. У ворот меня проверяли, спрашивали сопровождающего, иногда посылали уточнять приказ. Теперь караульный узнал обоих и отступил в сторону.

— К царевичевым коням?

— Туда.

— Иди.

Вот и вся проверка.

Гнедой оказался крепким мерином лет семи. При шаге он осторожнее ставил левую переднюю. Я попросил провести его по твердому месту, потом поднял копыто. Подошва горячее соседней, на нажатие в одном месте конь сразу отдернул ногу.

Старший конюх наблюдал рядом. Мужик опытный, седой, с руками, которыми можно было гвозди гнуть. Я показал место и сказал:

— Сегодня работы ему не давай. Расчистить осторожно, лишнего не срезать. Утром еще погляжу.

Он сам осмотрел копыто, согласился и распорядился, кому оставить мерина.

Я уже собирался уходить, когда появился Иван Иванович. Прошел вдоль стойл, остановился возле гнедого.

— Что с ним?

Я объяснил. Царевич выслушал и спросил старшего:

— Слышал?

— Слышал, государь царевич.

— Тогда смотри, как Сухой сказал. Остальное веди сам.

И пошел дальше.

Никого с должности ради меня не сняли. Конюшней по-прежнему распоряжались все те же. Вот только мое мнение воспринимали по-другому.

На обратном пути я свернул мимо монастырской кухни и услышал щенячий визг. За поленницей мальчишка лет десяти пытался вытащить из грязи серо-рыжего щенка.

— Да стой ты, зараза!

Щенок стоять как раз хотел. На левую переднюю не наступал и всякий раз, когда мальчишка тянул его за шиворот, еще громче пищал.

— Отпусти.

Парень увидел меня и сразу разжал руки.

— Сухой, он кусается.

Щенку было месяца три или четыре. Шерсть густая, грудь светлая, морда острая. Одно ухо уже стояло торчком, второе пока валилось набок. Хвост загибался к спине. Ни породой, ни особой красотой он похвастаться не мог, зато глаза у него работали зорко, меня изучил, мальчишку изучил, потом попытался отползти под поленницу.

— Чей?

— При кухне живет. Сука наша принесла. Остальных разобрали, а этого оставили.

— Отец кто?

Мальчишка пожал плечами.

— Говорят, охотничий пес какой-то крутился весной. А может, врут.

Я присел. Щенок оскалился для порядка и тут же перестал, когда я дал понюхать пальцы.