Я присел. Щенок оскалился для порядка и тут же перестал, когда я дал понюхать пальцы. А после короткого ворчания даже лапу позволил взять.

Причина быстро нашлась. Между подушечками застряла длинная тонкая щепка, уже успевшая войти глубже. Я вытащил ее кончиком ножа, промыл лапу водой из ковша и отпустил щенка.

Тот осторожно поставил ногу, прошел два шага, потом еще несколько. Хромота осталась, однако опираться он уже мог.

— День-два не гоняй его, — сказал я мальчишке. — И лапу грязью не забивай. Вода есть — промой вечером.

Парень посмотрел на щенка с уважением.

— А чего он тогда так орал?

— Щепку себе в палец вгонишь — тоже заорешь.

Мальчишка задумался и согласился.

Я пошел дальше. Шагов через двадцать услышал позади легкое шлепанье. Щенок тащился следом, прихрамывая с невозмутимым видом.

— Домой.

Он остановился. Я сделал еще несколько шагов. Щенок двинулся за мной. Пришлось вернуться и отнести его мальчишке.

— Держи своего больного.

— Он теперь твой.

— С какой радости?

— За тобой пошел.

— Это ничего не значит.

Щенок услышал мой голос и опять полез ко мне. Я поставил его возле кухни и ушел как можно быстрее.

После обеда я вышел во внешний двор. Я хотел проверить рыжую Елены Ивановны и заодно посмотреть, чем ее теперь кормят.

Кобыла встретила меня у яслей. Аппетит вернулся настолько, что она сразу полезла губами к рукаву. Живот работал нормально, новых приступов не было. Конюх рассказал, что после той ночи сено взяли из другой клади да и за водой теперь следят.

Я осмотрел рыжую, попросил пару кругов провести по двору и остался доволен. После всей этой суеты приятно было увидеть выздоравливающую лошадь.

— Сухой.

Аксинья шла со свертком в руках.

— Елена Ивановна велела передать.

— Что там?

— Сам посмотри.

В свертке оказалась чистая рубаха из плотного полотна. Простая, добротная. Моя старая действительно дошла до такого состояния, что еще одна стирка могла стать для нее последней.

— Госпоже спасибо передай.

— Передам.

Надеюсь, она сообщила мужу заранее, а то подставит и себя и меня. Под рубахой лежали шерстяные рукавицы.

Я поднял глаза.

Аксинья сразу сказала:

— Эти от меня. И губы не растягивай.

— И не собирался, — при этом невольно улыбаясь.

— Вот и хорошо. Руки у тебя постоянно мокрые, потрескались все, а ты ходишь, пока пальцы совсем не отвалятся. Рукавицы для этого дала, а не потому, что ты себе сейчас придумаешь.

Я примерил одну. Хорошо села.

— При моем нынешнем положении две рукавицы выглядят серьезным предложением.

Аксинья вспыхнула.

— Дурень.

Деланно обидевшись, она развернулась и ушла. И что-то мне подсказывало, что на ее лице была улыбка, но я бы не увидел бы этого никогда, так как слишком сильно залюбовался на ее стройную фигурку.

Я остался со свертком под мышкой. У ворот караульный уже не следил за каждым моим шагом, в конюшне царевича меня звали по делу, жена наследника прислала рубаху, а Аксинья зачем-то потратилась на рукавицы.

Для человека, которого совсем недавно держали под охраной, перемены выходили заметные.

Когда я вернулся к монастырской кухне, серо-рыжий щенок сидел у крыльца. Увидев меня, он поднялся, осторожно наступил на больную лапу и потрусил навстречу.

Я присел, осмотрел место, откуда вчера вытащил щепку. Покраснение осталось, припухлости почти не было.

— Жить будешь.

Щенок лизнул меня в подбородок.

За спиной засмеялся тот самый мальчишка с кухни.

— Забирай его, Сухой.