Бельский спешился и отдал повод человеку из свиты. Он повернулся ко мне.

Я подошел и поклонился.

— Богдан Яковлевич.

— Вижу, при деле.

Он оглядел молодых конюхов и кузнечного подмастерья, затем задержал взгляд на Сером возле стены. По лицу ничего понять не удалось.

О он велел отвести туда, где можно говорить без лишних ушей.

Небольшую комнату дали при гостевых покоях. Бельский вошел первым, дождался, пока за нами закроют дверь, и достал из-за пазухи грамоту с печатью.

— Мне? — спросил я удивленно рассматривая красивый свернутый лист.

— Про тебя.

У меня аж сердце забилось быстрее.

Богдан Яковлевич положил грамоту на стол.

— Иван Иванович просил государя оставить тебя при своих конях. Заодно написал, что от тебя здесь польза есть. Евфимий тоже передал через людей, что ты в хозяйство лезешь с умом, дело знаешь.

Я невольно улыбнулся.

— Хоть что-то обо мне хорошее…

Бельский посмотрел искоса.

— Сначала прочитай.

Я развернул грамоту. Приказной почерк я все еще разбирал с трудом: буквы тесные, слова знакомые, а смысл некоторых оборотов доходил только со второго раза. Богдан Яковлевич подождал немного, потом забрал лист.

— Слушай.

Он прочитал медленно и без выражения. Арсения Сухого государь велел держать крепко и самовольно никуда не отпускать. При конском деле употреблять, где будет надобность. Те способы, которые окажутся полезны для государевых коней, велено перенимать и другим показывать. Молодых людей при конюшнях учить уходу за хворыми конями. Они должны уметь замечать хромоту и исполнять то, чему Сухой их научит.

На слове «полезны» я даже отвлекся. Государь признал, что моя работа чего-то стоит.

После поруба и подозрений, после всей грязи вокруг отравления царевича одно это уже не мало. Иван Васильевич мог считать меня странным или опасным. Мог подозревать, что я слишком много знаю, только пользу все-таки признал. Лестно, однако.

Бельский продолжал:

— «А как конское дело при нем устроят и люди тому делу навыкнут, Арсения Сухого прислать к Государю в Слободу под крепким береженьем, одного дорогою не оставлять».

Я поднял голову.

— Не понял.

Он повторил последнюю часть. Я внимательно слушал каждое слово.

— То есть людей велено учить всему, что пригодится?

— Да.

— Потом меня вернуть?

— Да.

— Под охраной?

— Это государь особо написал.

Я взял грамоту и перечитал нужные строки сам. Именно так и было написано.

Последнее время я рассчитывал беречь себя, Сухой должен был стать таким человеком, которого жалко потерять. Пусть подозревают, пусть держат караульного, лишь бы каждый раз, прежде чем кто-то велел меня убрать, Государь задумывался: кто тогда будет делать мою работу?

Иван Васильевич предусмотрел и это. Если один человек могёт что-то нужное, надо выучить еще пятерых.

Я положил грамоту обратно на стол.

— Знает Государь, как хозяйство вести.

— Ты только сейчас заметил?

— Раньше его хозяйственное чутье моей головы не касалось.

Бельский сел напротив.

— Не выдумывай. В грамоте ни суда, ни казни нет.

— Я вижу.

— Тогда чего лицо такое?

Я посмотрел на него.

— Мне велели выучить людей, которые справятся без меня. Будто избавиться хотят.

Бельский не усмехнулся.

— Так государь и рассуждает. Не должна государева служба на одном человеке держаться.

Да уж, с этим трудно спорить.

— Иван Иванович что сказал?

— Хотел оставить тебя при себе. Государь дозволил пока пользоваться твоим умением здесь.