— Иван Васильевич решил раньше тебя. Если ты сразу напишешь еще раз, он может решить, что ты хочешь его переупрямить.

Иван тяжко вздохнул.

— Думаешь, отец нарочно велит прислать тебя раньше?

— Может. Хотя бы затем, чтобы при дворе никто не решил, что по настоянию сына государево слово можно изменить.

Царевич отвернулся к окну и напряг плечи.

— И что ты предлагаешь?

— Если начать прятать от людей то, что знаю, меня быстро раскусят. Если учить кое-как, выйдет еще хуже. Государь велел перенять полезное, значит, учить придется по совести. Зато вернуть меня велено после того, как дело будет устроено.

— Хочешь тянуть время?

— Хочу найти работу, которая сложнее и полезнее.

Иван усмехнулся.

— И долго ты так собираешься?

— Мне жить хочется, государь царевич. Буду искать, за что удержаться.

Он сел на край стола.

— И что же ты нашел?

Я не сразу ответил.

— Я полез в монастырские книги. Чую, там есть что придумать по коневальему делу. Надо разбираться.

Иван слушал, хотя все еще сердился.

— И каждый раз будешь находить себе новое дело?

— Если буду выдумывать пустое, ты сам меня остановишь. Я хочу, чтобы от работы был толк и государь видел, что рано заканчивать.

Царевич провел ладонью по бороде.

— Хитрый ты стал, Сухой.

Я промолчал.

— Неделю тебе даю.

— На что?

— Письмо отцу пока не пошлю. За неделю покажешь, ради чего тебя еще держать здесь.

Недели было мало, но хоть что-то. У меня еще не до конца сформировалась идея, но думаю, я ее дотумкаю.

— Благодарю, государь царевич.

— Рано благодаришь. Коли увижу, что только срок тянешь…

Он позвал подьячего обратно, но писать письмо так и не велел.

Во дворе Микита учил младшего держаться возле задней ноги, чтобы конь при ударе не достал его копытом. Парень делал все правильно.

Утром я попросил монастырские книги и устроился за столом в маленькой комнате при келарской.

Проще всего было придержать знания при себе. Миките показать одно, второму парню другое. Самые важные мелочи оставлять для себя. Тогда при каждой хромоте или колике снова побегут за Сухим. При тяжелом жереблении — тем более.

На это мог рассчитывать только дурак.

Бельский приезжал смотреть, чему я учу людей. Если через месяц выяснится, что молодые умеют ровно столько же, сколько в первый день, объясняться придется мне. Государю достаточно решить, что Сухой свою волю ставит выше приказа…

Поэтому утром я сам отправил Микиту осматривать двух коней после дальней поездки, а потом проверил за ним. У одного он вовремя заметил небольшую припухлость над путовым суставом, у второго ничего дурного не нашел. Я поправил только то, как он держал ногу.

— Еще раз пройди обоих после обеда, — сказал я. — Если у первого припухлость станет больше, зови меня. Если такая же останется, утром посмотрим.

Микита довольно заулыбался. Несколько дней назад он стоял бы рядом и ждал, пока все сделаю сам.

Я его к самостоятельности и приучал, хотя сам мог поплатиться головой.

Вернувшись к книгам, я долго листал записи по монастырским конюшням. Просматривал записи о жеребятах. Потом остановился на двух записях, сделанных с разницей в несколько дней. После одного перехода сразу несколько обозных коней освободили от работы. В одной книге записали расход на лечение, в другой — выдачу свежих лошадей на замену.

Я поискал дальше.

После другого перехода тоже пришлось лечить нескольких коней со сбитыми спинами. На дороге овса для них закупили заметно больше обычного.