Я невольно улыбнулся.

— Аксинья, ты сейчас мне очень помогла.

— Чем? Я про сундуки сказала.

— Так мне о том же и надо было подумать.

Она подозрительно прищурила глазки, поднялась и разгладила ладонью край полотна. Уже у двери задержалась.

— Раз уж о Слободе заговорили… я рада буду, коли тебя туда отправят.

О как. Неожиданно.

— Спасибо.

— Только ты себе лишнего не бери в голову. Я Елене Ивановне служу. Если когда-нибудь придется выбирать между тобой и госпожой, я за нее пойду. И за ребенка тоже.

Я повернулся к Аксинье.

— А за кого еще тебе идти?

Она ожидала, кажется, обиды.

— Просто чтобы потом не говорил, что не знал.

Аксинья несколько мгновений смотрела на меня, затем буркнула:

— Про овес я передам.

— Передай.

Она вышла.

Я снова открыл записи по обозу. Теперь сверял даты переходов с расходами корма. Считал лошадей, которых освобождали от работы. Через некоторое время записал на отдельном листе первый переход: сколько было коней и сколько из них потом захромало.

Потом нашел следующий похожий случай.

Через два дня я снова пошел к Ивану Ивановичу. На этот раз взял только один лист с пометками.

Царевич принял меня после обеда. Он сидел у окна и разбирал бумаги. Сперва только указал на свободную лавку.

— Ну, Сухой, рассказывай. Что успел придумать?

— Хочу проверить одну вещь на нескольких конях.

Иван поднял глаза.

— Лечить?

— Лечить тоже. Только если конь захромал, мало мазать ногу. Надо знать, где он ходил и какую работу ему давали.

Я положил перед ним лист. Там были выписаны несколько случаев из монастырских книг: после двух переходов часть обозных коней освободили от работы, отдельно записали расходы на корм и лечение.

— Вот эти вернулись с одной дороги. Несколько потом хромали. Здесь у других сбиты спины. Может, дорога дурная или грузили лишнего.

Иван повел пальцем вдоль строк.

— А чего ты от меня хочешь?

— Дай несколько коней. Таких, за которыми можно смотреть от работы до кормежки. Я сам распоряжаться людьми не стану. Пусть все остается как было. Мне надо только спрашивать, что с конем делали, и записывать, что потом вышло. Говорю, чтобы потом мне внимали, а не говорили, что лезу не в свое дело, дескать иди учи молодых, а к нам не лезь.

Царевич усмехнулся.

— Ладно. Своих людей я тебе не дам. Монастырских не трогай без дозволения игумена. Если кто станет мешать просто из упрямства, скажешь мне. Пока вижу от твоей затеи пользу.

— Спасибо, государь царевич.

— Только помни: если начнешь гонять людей ради писанины, я первым велю все бросить.

Он еще раз посмотрел лист и вернул мне.

— Теперь иди к Евфимию. Его конями без него не распорядишься.

С игуменом вышло труднее.

Евфимий в своей келье выслушал меня, не перебивая. Потом подозвал келейника и велел принести одну из хозяйственных книг. Раскрыл ее на столе.

— Вот это ведут мои люди, — сказал он. — Здесь овес, сено, падеж, покупка коней, сбруя. Писцы и так заняты. Если ради твоей затеи им придется весь день бегать по конюшням, толку не будет.

Я привел свои доводы, объяснил, что бегать им не надо. Ранее мы уже говорили с ним по этому поводу, поэтому он все-таки согласился. Видать, прошлый разговор посадил в его уме зерна здравые.

Евфимий закрыл книгу.

— Тогда можно попробовать. Только запомни сразу: монастырское добро остается монастырским. Людей у меня много, коней тоже. Сегодня тебе кажется полезным одно, завтра другое, переделывать хозяйство под Сухого я не стану.

— Мне и нужно, чтобы люди сами справлялись.