Старик отвел глаза и занялся своей миской.

К полудню я уже знал, что именно говорят обо мне люди. Иван Васильевич велел перенять все полезное у Сухого. Когда конское дело устроят, самого Сухого отправят обратно в Слободу под охраной. Последнюю часть так охотно пересказывали, что хотелось постучать болтунам по тыковке. Кто-то добавлял, что государь разгневан, кто-то уже слышал про какой-то суд. Один монастырский работник уверял другого, что Бельский привез приказ «доделать дело и везти на расправу». Откуда взялась расправа, никто объяснить не мог.

Микита с утра ходил непривычно тихий. Обычно он за час успевал спросить про хромоту, корм, подкову, прошлогоднего жеребца и еще что-нибудь, что попалось ему на глаза. Теперь только посматривал на меня.

Я терпел до тех пор, пока он в третий раз не взял из моих рук щетку раньше, чем я успел попросить.

— Микита, ты чего за мной хвостом ходишь?

Парень смутился.

— Так просто.

— Тогда просто отойди на два шага. Я и сам пока ложку до рта доношу.

Он постоял, потом все-таки выговорил:

— Богдан Яковлевич сказал, как научимся, тебя государю повезут.

— И?

— А что там будет?

Я поозирался и заговорщицки подозвал пальцем, тот наклонил голову, превратившись в слух. Я шепотом произнес:

— Если раньше меня узнаешь, обязательно расскажи.

Микита нахмурился, будто я отмахнулся от серьезного вопроса. Я и сам понимал, что вышло грубовато, только успокаивать его было нечем. О казни в грамоте не было ни слова, о милости тоже.

После разговора он ушел к мерину и принялся работать молча.

У ворот мне начали уступать дорогу. Один человек из монастырской челяди предложил сухие онучи, хотя вчера ругался, что я поставил ведро не туда.

За один день вокруг меня стало так много людей с выражением, которое я видел у хозяев тяжело больных собак моего века: еще надеются, а глазами уже прощаются.

Серый, к счастью, в государевых грамотах ничего не понимал. Он попытался стащить у меня ремень, за что получил по носу. После этого уселся рядом и начал чесать ухо задней лапой. Хоть кто-то вел себя нормально.

Ближе к полудню за мной пришел человек Ивана Ивановича.

— Государь царевич зовет.

Наверняка тоже про грамоту.

Иван ждал в небольшой горнице при своих покоях. Возле стола стоял подьячий, перед ним лежал чистый лист, рядом приготовили чернила. Сам царевич ходил от окна к двери и обратно.

Я поклонился.

— Государь царевич.

— Отец ответил на мою просьбу, которую я только отправил. Гонец еще не дошел, а ответ — тут. Богдан Яковлевич с гонцом разминулся совсем чуть.

Я промолчал. Иван остановился возле стола.

— Я еще раз напишу. Пусть оставит тебя при мне совсем.

Подьячий потянулся к перу.

Ох, плохо, не стоит так делать.

— Государь царевич, дозволь прежде слово сказать.

Иван повернулся ко мне.

— Говори уж.

Я посмотрел на подьячего. При нем продолжать не хотелось.

— Дозволь наедине?

Царевич неохотно его отпустил. Подьячий закрыл за собой дверь, и Иван снова прошелся по комнате.

— Говори. Только быстро.

— Письмо лучше не посылать.

Он резко остановился.

— Тебя отец велел вернуть под охраной, а ты мне советуешь молчать?

— Советую не спорить с государем из-за меня.

Иван нахмурился.

— Я с ним не собираюсь спорить. Я прошу оставить нужного мне человека.

— Ты уже просил, государь царевич. Государь ответил.

— И что с того? Он же не читал моего письма… Заранее все решил.

Приходилось подбирать слова. За разговоры с сыном про характер отца можно было поплатиться той самой шеей.