— Сегодня хватит походки. Если полезешь щупать все подряд каждый раз, скоро сам уже не поймешь, что именно изменилось.

Через некоторое время они вернулись. Гнедой вспотел под упряжью совсем немного и вскоре отдышался. Левую ставил осторожно, но после короткой дороги заметно хуже идти не стал. На этом его работу закончили, хотя Ларион еще раз поглядел в сторону амбара, где лежали остальные мешки.

На следующее утро Микита встретил меня возле стойла.

— Сам вышел. Идет вроде как вчера.

Мы провели гнедого по тому же месту. Парень следил за левой передней, особенно на развороте. После второго круга сказал, что шаг примерно такой же.

Ларион подошел чуть позже. Тоже посмотрел и распорядился добавить второй мешок. На этот раз я согласился. Гнедой сделал одну ходку утром и еще одну ближе к вечеру. После второй начал снова с осторожностью ставить копыто, поэтому его оставили в покое.

Утром третьего дня мерин снова сам вышел. Микита радовался.

— Значит, два мешка ему годятся.

— Если через неделю начнет сдавать, придется уменьшать.

Парень посмотрел на меня с легким разочарованием. Ему хотелось простого ответа: вот столько можно, вот столько нельзя.

Зато Микита уже понимал, зачем мы осматриваем коня утром после нагрузки. Еще несколько таких случаев, и он станет проделывать это сам.

Я вспомнил государеву грамоту и усмехнулся. Отлично идем, Арс. Еще немного хорошего преподавания, и Богдан Яковлевич сможет торжественно поздравить тебя с появлением человека, который обходится без Сухого.

В следующий раз Ларион сам велел оставить тот же груз. Обычно стоило коню пойти получше, как сверху добавляли еще мешок: раз тянет два, потянет и три. Теперь старший конюх решил проверить мою методу.

Гнедой дважды сходил с маленькой тележкой от амбара. После второй поездки Ларион попросил Микиту провести его для осмотра. Мерин слегка прихрамывал, особенно на повороте, но шел гораздо увереннее, чем в то утро, когда почти отказывался опираться на ногу.

— Бережет, — сказал Ларион. — Только меньше.

— Утром еще посмотри.

— Посмотрю.

Когда я пришел на следующий день, Ларион уже вывел мерина. Гнедой прошел по двору, привычно щадя левую переднюю, зато за три дня работы заметно хуже ходить не стал. Старший конюх проводил его взглядом, потом посмотрел на маленькую тележку.

— Эту за ним оставлю. Пусть от амбара возит да воду по двору подвозит. В большую больше ставить не станем.

Я согласился, тут и добавлять было нечего.

Ларион окликнул двух конюхов и повторил распоряжение уже для них: гнедого в тяжелую двуколку не ставить и под дальний воз не брать. Для короткой работы велел пользоваться малой тележкой. После этого ушел заниматься остальными лошадьми, а старый мерин остался жевать сено у стены.

Лечить худую кобылу я не спешил. Ларион говорил, что корм берет охотно, зимой сдает, к весне какправило торчат одни ребра. Летом понемногу отъедается. Терех смотрел ее прежде, явной хвори не нашел. Поэтому на утренней кормежке я просто остался возле стойла и велел задавать все как обычно.

Овес она съела быстро. Подобрала губами последние зерна из углов, еще пошарила по дну яслей и только потом взялась за сено. Стало интересно. Кобыла набирала длинные стебли полной пастью и долго работала челюстями. Спустя несколько минут она выронила часть обслюнявленного сена. Снова потянулась к охапке и стала жевать. Вскоре под мордой у нее лежало несколько влажных свалявшихся комков.

— У нее всегда такое бывает, — сказал конюх. — Особливо коли сено жесткое.

— А мягкое?

— Мягкое лучше берет. Только какое привезут, такое и даем.

Я поднял один из комков. Вот тебе и «ест исправно».