— Привык уже. Сыт он вполне.

Мы подошли ближе. На верхних резцах кромка была заметно стерта. Край перегородки мерин тоже порядком изгрыз: оставил борозды, а местами зубами отполировал дерево до гладкости.

Аксинья провела ногтем по одной выемке.

— Давно так?

— Судя по зубам, давно.

— А отчего?

— Бывает, конь подолгу в стойле стоит, от скуки и начинает. Еще у тех бывает, кому овса много дают. А потом отучить трудно.

Я позвал конюха, который присматривал за гостевым рядом. Он только махнул рукой.

— Этот серый с утра до ночи доску портит. Хозяин на другом ездит, а этого оставляет. Вчера вовсе не выводили.

— Овса сколько получает?

Конюх назвал меру. Для лошади, которая почти весь день стояла в стойле, давали щедро.

Я попросил передать хозяину, чтобы мерина чаще выводили. Овса ему стоило убавить: пусть дольше жует сено, получать зерно просто за красивые глаза незачем. Сам распоряжаться чужим конем я права не имел.

Конюха волновало другое.

— Край железом обить можно? А то он мне перегородку до весны съест.

— Обей, если хозяин заплатит. Только привычку этим не уберешь, найдет другой край.

Аксинья все еще смотрела на серого. Тот снова взялся за дерево и шумно втянул воздух.

— Чудной, — сказала она. — Стоит сытый и воздух жрет.

— Вот уж кому голод точно не грозит.

Она улыбнулась, но продолжать шутку не стала. Через несколько секунд снова вернулась к тому, зачем пришла.

— Про рыжую я поняла.

Перед уходом Аксинья еще раз оглянулась на серого мерина.

— Елена Ивановна такого сроду не видывала.

— Расскажешь — не сразу поверит.

— Сам покажешь, если спросит.

— Еще чего. Мне и кобыл хватает.

Она хохотнула и ушла, заставляя мои глаза пялится на ее походку.

Я нехотя вернулся к худой кобыле. Конюх как раз принес очередную небольшую охапку, причем стебли помягче выбрал уже сам. Под яслями лежало совсем немного мокрого сена.

Он показал туда носком сапога.

— Нынче и выгребать почти нечего.

Вот и отлично.

С вороным я решил сперва посмотреть обычное седлание от начала до конца. Про старую рану под седлом я уже знал, про покусанного паренька тоже. Теперь хотелось разобраться, когда и почему спокойный конь бросается на людей.

Ларион позвал Степана, одного из тех, кто обычно за ним ходил. С щеткой мужик вошел в стойло охотно, только правое плечо держал подальше от лошадиной морды.

Вороной обнюхал его рукав и остался стоять. Степан почистил ему шею и бока, затем прошелся щеткой по спине. Возле старой травмы конь дернул кожей, но стерпел. Потом Степан принес потник, положил на спину. Вороной оглянулся и на несколько секунд прижал уши. Вскоре опять потянулся к сену.

— Теперь седло, — сказал я.

Степан остановился.

— Его сам нести не стану. Я ему уже кафтан давал рвать, хватит.

Ларион нахмурился.

— Кто тогда седлать будет?

— Мне плечо дороже. Пусть Митька несет, он проворнее.

У мужика были все основания бояться. Я взял повод сам, а Степану все-таки пришлось сходить за седлом.

Он появился в проходе, и вороной сразу поднял голову. До стойла оставалось несколько шагов, а конь смотрел на седло и на руки человека.

— Тут постой, — сказал я.

Степан остановился с явным облегчением.

Через полминуты он унес седло и вернулся с одной щеткой. Вороной снова позволил подойти к плечу. Степан провел рукой по шее, постоял рядом. Тогда я попросил еще раз принести седло.

Конь встретил его точно так же.

— Видишь? — сказал Степан Лариону. — Еще подойти не успел, а он уже зубы готовит.