Я посмотрел на Серого. Одно ухо торчало как положено, второе упрямо лежало набок. Подросший хвост загибался к спине, на груди светлое пятно. Скорее всего, обычная дворовая помесь, только в морде и шерсти угадывалась какая-то охотничья собака.

— Много ест?

— Пока мало. Потом больше станет.

— Утешил.

Так у меня появился Серый.

Для начала я устроил ему место возле стены в своей комнате. Старую рогожу свернул вдвое, сверху кинул кусок ненужной ткани. С кормом договорился просто: на кухне обещали отдавать немного каши, если сам буду забирать. Я сразу запретил мальчишкам таскать щенку отходы от каждой трапезы. Судя по их лицам, они собирались кормить его ровно так, как собак кормят во все времена: кто чем поделился, то и съел.

Дрессировать Серого было рано, да и времени на долгие занятия у меня не находилось. Вот свое имя он схватывал. Перед кормежкой я звал его к себе и только после этого ставил миску. Через день он уже поворачивал голову на «Серый» даже во дворе. Если подходил сам, получал кусочек. Если отвлекался на кошку или запахи возле кухни, я не бегал за ним и не орал через весь монастырь. Подзывал еще раз, когда внимание возвращалось.

На службе Серого пришлось оставить во дворе. После первых песнопений мысли опять полезли совсем не туда, куда полагалось.

Я вспомнил Тереха. Тот еще при первом разговоре сказал, что в монастыре считают и корм, и приплод, и падеж. Мне хотелось понять, что именно они записывают и насколько подробно.

После службы я дождался, пока Евфимий отпустит нескольких людей, пришедших к нему с хозяйственными делами, и подошел сам.

— Отец игумен, дозволишь спросить?

— Спрашивай.

— Терех говорил, у вас книги ведут по скоту и корму.

Евфимий посмотрел с любопытством.

— Ведут.

— Показать можешь?

— Коновалу зачем книги?

— Хочу понять, глядишь что путное придумаю.

Он еще немного меня изучал, потом велел идти следом.

Мы прошли в небольшую комнату при келарской части. За столом сидел пожилой монах, перед ним лежали несколько книг. Евфимий объяснил, чего я хочу, и попросил принести записи по конюшне.

Мне положили перед носом три толстые книги.

Сначала пришлось разбираться с почерком. Потом стало проще.

И вот тут я выпал в осадок. Записывали все, что имело цену. Сколько овса приняли, сколько выдали, сколько сена заготовили, сколько коней держат, сколько жеребят получили, какие животные пали, когда ремонтировали упряжь, что пошло кузнецу. Отдельные записи тянулись по месяцам.

Я перелистнул несколько страниц назад.

— А этот конь отчего пал?

Монах заглянул через плечо.

— По зиме захворал. Два дня лежал, потом сдох.

— Где стоял?

— В конюшне.

— В какой части?

Он пожал плечами.

Я нашел другую запись.

— А вот жеребенок. Тут написано — пал весной. От какой кобылы?

— Это надо искать в другой книге.

Евфимий подошел ближе и заинтересованно спросил:

— Ты чего ищешь-то?

Я повернул книгу к нему.

— У вас хороший счет. Только одно с другим не связано.

— Объясни.

— Вот пал конь. Тут записали цену и потерю. А мне надобно знать, чем его кормили до хвори и где он стоял. Если через неделю заболеет соседний конь, можно посмотреть, не ели ли они одно сено.

Евфимий помолчал.

— Разумно. Допустим.

Я нашел еще две записи о молодняке.

— Здесь два жеребенка пали с разницей меньше месяца. Если знать матерей, возраст и где их держали, можно увидеть, повторяется ли что-нибудь. Может, кормили одинаково плохо.