– Гражданин Минько, когда вы сдали кабана Бельковичу, сколько он вам заплатил? – в который раз допытывался Кирутин у арестованного.

– Не понял…

– Сколько получили денег?

– Каких денег?

Вот расписка в деле имеется, что вы получили 274 рубля и 25 копеек.

Владимир Абрамович, сидя на краешке деревянного стула, с минуту таращил глаза на следователя в недоумении и затараторил:

– Так я это… черт его бери… я кабана Бельковичу не сдавал и денег не получал. Он сосед мой. Я к нему домой частенько приходил, водочки выпить, супчика поесть – жена у него вкусно готовит. А эту бумажку он мне предложил подписать, а я кабана не сдавал, гражданин начальник!

– А кто деньги за кабана получал?

– Так вы у него спросите, а я не знаю, кто получал эти 274 рубля и 25 копеек. Кабы мне такие деньжищи…

– И сколько вы таких расписок подписали?

– Не помню, гражданин начальник, ей-богу не помню! Как Белькович с заготовок приезжал, так и подписывал… когда выпью…

– А что помнишь? Откуда у тебя гиря с заводским обозначением «АЛМЗ»?

– Так это, лет десять, как появилась. Сало я тогда сдавал в магазин, взвесил, а в магазине оказалось не 108 кг, а почти на 10 меньше. Тогда я проверил гирю – вместо килограмма в ней оказалось 1 килограмм 100 граммов. Так и стал пользоваться. А лет пять назад, вместе с Шустером Ефимом, мы так и пользовались этой утяжеленной гирей, принимал мясо от Моты Крансберга. Мота стал кричать на меня, обвинять, что я жулик, и, обозлившись, рубанул топором по гире, вот с тех пор на ней отметина и осталась.

За несколько дней, проведенных в камере, Фима Рыжиков никак не мог обуздать навязчивые мысли не о страшном будущем, а о дальнейшей судьбе детей и любимой Аннушки. Ей, привыкшей к салонам красоты, одетой по последней моде, теперь придется искать работу. А кто ее возьмет, ежели она никогда не работала? Как теперь она вырастит детей?

– Закурить есть? – отвлек от нервных мыслей сокамерник Алексей.

Фима утвердительно кивнул и полез в тумбочку за папиросами.

– За что тебя?

– За царское золото…

– А что, есть такое?

– Нашел, как видишь…

Алексей с уважением покосился на Фиму, сумевшего где-то достать неизвестно как сохранившееся царское золото. Он-то по молодости и недомыслию очутился на нарах из простого любопытства – на выставке решился подойти к американцу потренировать школьные углубленные познания в английском языке. Потренировался…

За дверью что-то стукнуло, лязгнуло, потом на секунду стихло, поскольку конвоир заглянул в глазок, затем железные засовы открылись и раздался четкий командный голос.

– Рыжиков, на выход!

– С вещами? – попытался пошутить Рыжиков.

– К следователю, шутник!

По длинному коридору Фима брел, оглядываясь по сторонам, наводящим ужас: уж больно узкими и высокими они были. И его, маленького человечка под следствием, как будто придавливало громадное плоское пространство и мешало сосредоточиться на предстоящей встрече со следователем.

– Пошевеливайся! Заждались тебя, – ткнул конвоир в спину чем-то тяжелым, – Насмотришься еще, налюбуешься…

В кабинете сидящий за столом Беспалов указал на прибитый по центру пошарпанный табурет.