-  Дзинь! Динь! Дзинь! - Вечерний звонил цветками без складу и ладу, не выдерживая ни ритма, ни мелодии. Он то надолго замирал, то вдруг начинал суматошно метаться по поляне. Скачущая по лугу корова с боталом справилась бы лучше. Я уже было открыла рот, чтобы поправить маленького неумелого музыканта. Чужая воля остановила меня без жестов и слов.

    «Слушай!» Я подчинилась безмолвному приказу.

    Странные вещи происходили со звуками. Как-то окреп, усилился шум далекого ручья, ветер донес равномерное уханье совы, негромко скрипели остывающие после жаркого дня деревья. И во все это вплетался тонкий хрустальный перезвон цветков. Вплетался, чтобы поддержать и повести, остановить или отметить паузу.

    Негромко загудела натянутая меж веток паутина.

    Доннн!

    Вздохнул опадающий в неурочную пору лист.

    Дзинь! Дзинь!

    Скрипнул скатывающийся с маленькой горки камешек.

    Динь! Донн!

    С шорохом откатилась веточка под лапами пробегавшей мимо лисы.

    Динь! Донн!

    То один, то другой звук вечернего леса долетал до поляны, чтобы сплестись с мелодией маленького музыканта и вновь уйти или остаться основой.

    На синих лепестках заблестели капельки вечерней росы. Звон стал глуше. Синие лепестки закрывались.

    Динь! Дзинь! Донн! - отчаянно заметалась меж цветков искорка, удерживая на поляне музыку леса, но пора Вечернего уходила.

    Динь! Дон! Дон! - Звон становился все тише. И вот, когда почти утихли хрустальные звуки, когда музыка почти ушла за грань слышимого, ниоткуда родилась нежная протяжная трель. Она ширилась, росла, вплеталась и вилась, полнила собой поляну, поднималась к вечернему небу и растекалась у корней. Она подхватила угасающую мелодию Вечернего и унесла к звездам.

    Настала тишина. Перворожденный на поляне застыл с поднесенной к губам флейтой. Сколько мы еще сидели, впитывая память о вечерней песне? Я не знала. Но позже на поляну начали выходить по одному стройные фигуры в плащах и кланяться застывшему музыканту. Я тоже вышла, когда настал мой черед. Каждый мой шаг был попирающим вечернюю песню кощунством. Я тоже не стала ничего говорить, низко поклонилась мастеру. Вышедший рядом Воротник на мгновение положил голову флейтисту на колени.

    Проводник ждал нас у деревьев.

    Весь обратный путь я восхищенно слушала ночной лес. Тончайшая ткань Музыки Ночи расползалась под моей неловкой хваткой, но я еще помнила, еще была полна той самой, единственной трелью на поляне. Есть вершины, что нам покорить суждено, есть те, что одолеть в нашей власти. Но есть дороги, на которые не стоит даже ступать. Можно лишь глядеть со стороны со щемящим восторгом.

    Я поняла, что Перворожденного перед нами нет, когда под моей ногой зачернела полоса дороги.

    -  Знаете что? - сказала я Воротнику с Мышаком. - Я, пожалуй, не буду сегодня спать.

    Сон развеет это колдовство. Ощущение музыки уйдет безвозвратно. А пока я могла посидеть у костра и послушать песню растущей травы.

    Глава тридцать первая РУБЕЖ

    -  Вот серебряная монета. За меня, за коня и за птицу. И спать где-нибудь можно лечь? А то я за ночь глаз не сомкнула!

    -  Да, в избе и постелю…

    -  Тетенька, тетенька, а меч у вас есть?

    -  Есть.

    -  А вы им головы рубили?

    -  Нет.

    -  А почему?

    -  Никого догнать не смогла.