Гарет старался не думать об очевидном. Вторая добыча должна быть более ценной, иначе команда решит, что капитану не сопутствует удача.

 Им удалось заменить мачту на захваченном судне, хотя связанные вместе сырые стволы можно было считать не более чем временной конструкцией. Пятеро матросов, назначенных на судно линиятов, попросили Лабалу сотворить заклинание на хорошую погоду. Он тихо признался Гарету, что понятия не имеет, как колдовать, но произнес несколько непонятных слов над морскими раковинами и раздал их матросам.

 – По крайней мере, это поможет им сохранить храбрость на случай шторма.

 Гарет подумывал о том, чтобы назвать судно “Косирой”, потом решил, что она заслуживает гораздо более серьезного корабля, присвоил ему название “Добрая надежда” и отправил болтаться между Батаном и Нууратом под видом рыбацкого судна.

 Он не знал, едят ли линияты рыбу и был ли на судне опознавательный знак, подобный фонарю Луинеса. Он обыскал “Добрую надежду” от киля до клотика и не нашел ничего магического, Лабала тоже ничего не почувствовал.

 “Стойкий” был едва виден на горизонте, и два матроса на топе постоянно следили за мачтами “Доброй надежды” в подзорную трубу.

 На третий день на мачте “Доброй надежды” поднялся сигнальный флажок, сообщавший, что замечено судно, и “Стойкий” поднял все паруса.

 – Капитан, – сказал стоявший у люка матрос. – На судне ничего нет, кроме перьев.

 Гарет старался ничем не выдать своего волнения.

 – Да, сэр, перья, сэр, – продолжил матрос и показал ему горсть ярких перьев. – Полагаю, их можно использовать для украшения шляп или платьев.

 Это могло бы показаться смешным, по крайней мере всем, кроме Гарета, если бы на палубе не лежали три мертвых тела и если бы Гарет не чувствовал, как неотвратимо истекает срок его капитанства.

 Захваченное ими судно было больше “Стойкого” – широкое, двухпалубное, трехмачтовое, с прямоугольными парусами, вооруженное шестью пушками. Команда отчаянно сражалась, и только горсть раненых линиятов осталась в живых, и сейчас они стояли на палубе под охраной матросов “Стойкого”. Около дюжины рабов толпились в другом конце палубы и смотрели на бывших хозяев с нескрываемой ненавистью.

 “Почему они так яростно защищали перья? – недоумевал Гарет. – Перья были волшебными? Использовались в религии? Неужели существовали настолько странные люди, чтобы поклоняться перьям?”

 Из трюма раздался крик, и по трапу, отодвинув матроса, поднялся Кнол Н'б'ри.

 – Я решил немного разгрести перья, – сообщил он, – и обнаружил под ними балласт.—Он протянул Гарету прямоугольный, завернутый в мешковину слиток, явно очень тяжелый. —Быть может, линияты – воплощение аккуратности, но я никогда не видел, чтобы балласт заворачивали как подарки. Поэтому я развернул один слиток.

 Он сбросил обертку, и золото заблестело в лучах заходящего солнца. Команда восторженно закричала.

 – Ими покрыта половина днища, – сказал Кнол, подбрасывая слиток. – Вероятно, переплавленные сокровища, захваченные в Каши. Теперь понятно, почему корабль плыл как наваливший в штаны человек, да? И почему они так отчаянно сражались.

 Гарет почувствовал, как каждая мышца его тела расслабилась от облегчения.

 Уже были подготовлены три шлюпки для линиятов и бывших рабов, когда один из них подошел к Гарету.

 – Командир, – сказал он и поклонился. Это был крупный, осанистый мужчина с бритой головой, и Гарет мгновенно задумался, почему его бывшие хозяева не избавились от него раньше.