Подошел отставник к окошку регистратуры – она же справочное – и остановился в нерешительности. Как спросить, если фамилии больного он не знает, даже описать внешность не может – не запомнил. В памяти остались разбросанные на носилках слоновьи ноги да туповатое выражение небритого лица.

– Три дня тому назад к вам привезли больного, пострадавшего от наезда машины…

Пожилая регистраторша оторвалась от изучения какого то пухлого журнала, сняла и положила на его страницу очки в блестящей оправе.

– Ежели пострадал на дороге, обратитесь в травматологию.

Посчитав общение с посетителем завершенным, снова аккуратно надела на уши дужки очков и перелистнула страницу. Экономно откусила тощий бутерброд. Дескать, получили информацию – прощайте, не мешайте работать.

Два парня в униформе охраняли подступы к лифту. Один лениво развалился на больничном стуле, второй прислонился к подоконнику.

– Пропуск? – потребовал «ленивый». – Сейчас время приема лекарств, потом – обед, послеобеденный отдых. Загляните часам к четырем. И все равно, без пропуска не пустим. Главврач наказал – никаких послаблений.

За спиной посетителя – недовольное ворчание Верткого. По мнению красулинского боевика, охраняемому им человеку следует врезать по сопатке одному парню, приложиться к горлянке второго и прорваться к лифтовой двери. А он поддержит, не даст хозяйкиного хахаля в обиду.

Посмотрел Федоров на парней и понял – не пробиться, не помогут ни слезливые просьбы, ни ссылки на страдающую жену больного и болящих детишек. Выражение лиц охранников – предельно равнодушное, они выполняют возложенные на них обяанности и не собираются получать замечания и выговоры от главврача.

Пришлось вовратиться к бабушке регистраторше.

Трудно сказать, чем покорил ее скромный проситель, скорей всего старушенции понравилось культурное обращение, лишенное привкуса модного сейчас хамства.

– Помогите, пожалуйста, – взмолился Михаил. – У меня через два часа поезд, уезжаю надолго, кто знает, когда доведется встретиться с другом, – на ходу придумал он наиболее правдоподобную причину. – Он ни за что не простит мне, когда узнает, что был в Москве и не навестил.

Сказал емкое словечко «друг» и замер. Сейчас бабушка разделает его, как мясо на бифштексы – спросит фамилию «друга», имя отчество, год рождения. Никакие выдумки не помогут – доступ в травматологию окажется наглухо закрытым.

Слава Богу, регистраторша оказалась излишне доверчивой. Достала из ящика стола бланк пропуска, что то написала, пристукнула штампик. Охранники обнюхали бумажку, нехотя посторонились, открывая дорогу к лифту.

Продолжение поисков – на четвертом этаже главного корпуса. Дежурная медсестричка с потекшим от пота макияжем вопросительно посмотрела на широкоплечего красавца. На ярких губах возникла и снова пропала улыбка. Приветливая и усталая, одновременно. На Верткого поглядела с опаской – явный бандюга!

– Вы к кому?

Возвращаться к однажды опробованной версии болящего «друга» опасно. Сестра – не старушка регистраторша, мигом раскусит нехитрую выдумку.

– Два дня тому назад к вам доставили человека, пострадавшего во время дорожно транспортого происшествия. Я помогал грузить носилки в машину «скорой помощи», не знаю каким образом, но ко мне попали часы раненного… Хочу вернуть…

Верткий подтверждающе что то бормотал.

Ложь во спасение не вызвала у медсестры никакого подозрения. Она открыда журнал, наманикюренный пальчик с коротко остриженным коготком пополз по строчкам.

– А а, Иван Засядько… Он лежит в коридоре, там, где раньше была комната отдыха… Только недолго, пожалуйста, скоро обед, врач будет ругаться.