Она же инспектор, в конце концов. Она уже некоторое время допрашивает Мюриет и сознает это, даже если девочка не подозревает. Анна потратила треть своей жизни, добывая информацию, она это умеет и ни секунды не сомневается: тут есть что выяснять.

По крайней мере, еще один секрет ей хочется узнать и сохранить, если сможет, если сумеет. Не для Налоговой, она здесь не как Налоговая. Она здесь сама по себе. Она хочет понять Джона Лоу для себя.

– Я говорила с Аннели. Она сказала мне, почему Натан тогда плавал.

– Она не знает, почему. Почему?

– Из за Хелен.

– А еще?

– Так он вредит себе.

– Он не вредит  себе. – Праведное негодование. – Вранье.

– Так она сказала. Она сказала, что он меняет лечение.

– Да, но…

– Она сказала, что это началось прошлым летом.

– Да, но все в порядке, потому что он знает, как это делать, это эксперимент, он все в этом понимает, он все рассчитал…

– Мюриет, – говорит она, – он мог умереть. – И это правда, конечно. Правдивый шантаж, и правда не делает его лучше. Только эффективнее.

И все же на какой то миг она думает, что неправильно рассчитала время. Проходит несколько секунд, прежде чем девочка смотрит на нее, удрученно сморщив лицо:

– Что вы сделаете?

– Узнаю, почему он грустный.

– Вы опять сделаете его счастливым?

Она почти говорит «да». Слово застывает на губах.

– Я не могу обещать.

– Но вы попытаетесь? Обещайте попробовать.

– Я попробую, – говорит она. – Обещаю. Где он?

– Прячется, – отвечает Мюриет, и не добавляет – от вас,  словно хотя бы это очевидно.

– Ты меня отведешь?

И Мюриет ведет ее, но на этот раз не берет ее за руку, а идет впереди, будто ей стыдно, что ее увидят с инспектором Джона Лоу. Они возвращаются молча, по темным комнатам, по своим следам, дергают запертые двери, гостей едва слышно, если вообще слышно; декорации этажей и крыльев дома Эрит Рич меняются, точно кусочки разных зданий собраны в этих стенах заново: Фрэнк Ллойд Райт, Ле Корбюзье, французские и тосканские дворцы; а ребенок рядом с Анной бормочет себе под нос, как старуха, потерявшая ключи в винном погребе, где же это, вот здесь, нет, не сюда,  – и наконец они останавливаются у двери, открывают, заглядывают в длинную комнату, полную ящиков, словно кто то собрался уезжать или приехал с пожизненным запасом нераспакованного имущества – коробки маленькие, как книги, огромные, как грузовики, – и среди коробок, на них, с игральной доской, лежащей посередине, сидят те, кого ищет Анна: мужчина и мальчик, что одновременно, с одинаковым сосредоточенным удивлением поднимают головы.

– Анна, – говорит, наконец, Джон, но не так, будто она пришла совсем неожиданно. Пара костей лежит у него на ладони, он, казалось, ждет ее совета – какой ход сделать в игре. Она видит, во что они играют – не в шахматы, как она ожидала, а в «Змею и Лестницу». Почти смешно: увидеть их здесь, играющих в простую старую игру на старой вытертой доске. Один выигрывает. Один ждет на голове змеи.

– Я не хотела… – начинает Анна, не зная даже, чего не хотела, но Мюриет заглушает ее, кричит громко и горестно:

– Я не говорила ей, она сама знала! Я не приводила ее, – кричит она, игнорируя тот факт, что стоит рядом с Анной и сама теперь прячется за нее, обхватив руками за талию. Молчит только Натан. Он поднимается на ноги, безмолвный, бледный как смерть, встает перед Джоном, загораживая его собою.

Проходит целая секунда, затишье, и Анна чувствует, как потерянный кусочек пазла ложится на свое место.