|
Это происходит в тот миг, когда Анна стоит у двери, а они еще не видят ее. Она замечает, как Джон смотрит на сына. Он ждет, пока мальчик сделает ход, Джон заранее знает, какой, и картинка – будто остаточное свечение. В игре с таким обилием случайностей и невеликим умением это не лучший ход, думает Анна, этим не стоит гордиться дольше секунды, но все таки во взгляде Джона гордость за сына. Гордость, жалость и любовь, и Анна совершенно неожиданно понимает, ради кого Джон Лоу богат. Деньги спрятаны под именем сына, потому что они всегда предназначались сыну.
А потом все говорят разом. – Все в порядке, – Мюриет Натану, – она не сделает ничего плохого, – и Анна тоже пытается что то сказать – что то дурацкое, вроде Привет, – мужчине, который встает, примирительно повторяя ее имя, а она не слышит его, только видит – Анна, точно улыбка. Но голос Натана обрывает их всех. – Вы ничего не знаете! Вы не знаете, не знаете! Декламация, детская дразнилка, издевка, торжество и страх. Анна смотрит на Джона, тот испуганно поворачивается к сыну. – Зачем вы здесь? Зачем вы пришли? – Издевка и ярость. – Вы нам тут не нужны… – Натан! – говорит Джон. – Хватит. – Но Натан глядит на него – вдвое ниже, разъяренный вдвое сильнее. – Не надо было ей приходить. – Анне? Это еще почему? – Она тебе не друг! – Но ты знал, что ее пригласили, разве не так? Ты ведь, кажется, говорил… – И затем глаза его проясняются: – Так вот почему мы тут так долго ошивались, игнорируя наших гостей? Из за Анны? – Его смех, уязвленное молчание сына. – И мы прятались от налогового инспектора? – Тебе нельзя с ней разговаривать. – Можно. Я ее пригласил. – Зачем? – Потому что она мне нравится. И я разговариваю с теми, кто мне нравится. – Он скрипит зубами, обуздывая гнев, слышен акцент. Как жестоки мы бываем с детьми, думает Анна. Как добры они к нам. – Она мой гость, Натан. Ты сделаешь мне одолжение, и будешь вести себя любезно. – Она не гость! – кричит Натан. – Какой она гость, если она тебе даже не друг…– Но голос его срывается. Глаза тоскливые. Он выглядит так, будто его наказали и он не понимает, за что, думает Анна и чувствует, как Мюриет разжимает руки. – Пойдем, Нат. – Что? – Нам нужно уйти. – Зачем? Нет. – Пойдем. – Ты не понимаешь… – Она не плохая, – шепчет Мюриет. – На самом деле не плохая. – И Натан смотрит на Джона, будто ищет путеводную нить или просит совета. – Идите, – говорит Джон, на сей раз тихо. – Она тебе не друг, – повторяет Натан в третий раз, как побежденный, больше не глядя на отца, и когда Натан уходит и Мюриет плетется следом, к Анне из прошлого возвращается голос Джона: Вы мой враг, Анна, как вы думаете? Они ждут, пока дети выйдут. Дверь остается приоткрытой. Какой то акустический каприз доносит звуки пианино, откуда то издалека. Кто то играет Рахманинова, напыщенно, важничая. Сплошь руки, сердца ноль, сказал бы отец Анны, хотя такая музыка всегда нравилась ее матери. Может, это играет Аннели, думает она. – Я не знал, придете ли вы, – говорит Джон, неожиданно смущаясь. Он стоит там, где оставили его дети, глядя на дверь, будто не знает, куда себя деть. – Я надеялся. Но когда я не получил от вас… – Ну, – говорит Анна, – вот, я здесь. – Вряд ли он лжет, думает она, но как бы там ни было, он не вполне честен: она подозревает, что Джон не просто надеялся увидеть ее. Он был настолько уверен, что поставил деньги – если можно верить Теренсу Катлеру, а ему верить нельзя, хотя он не единственный, в чьих словах стоит сомневаться. |
