– Что?

– Ничего. Неплохо.

– Вы тоже можете с нами поплыть, если хотите.

– Правда?

– Можете быть моим личным налоговым инспектором. Только там не будет никаких налогов. Вам так будет веселее.

– Это точно.

В темноте ее смех звучит гулко, как во сне. Она молчит. Ей лучше, еда и сердечность привели ее в чувство, опьянение рассеялось, и вместе с ним головная боль. Она чувствует, как девочка идет рядом, уверенно созидая собственный мир. С закатами.

Они доходят до северного крыла. Здесь уже больше нет ниш и скамеек, и людей не видно. Ветер сильнее, переносит наконец лондонский январь через реку, и Мюриет прижимается к Анне. Как кошка в поисках тепла, думает Анна, и опять вспоминает стих, и сына Джона, похожего на Сову долговязого мальчика, и то, о чем рассказывает ему отец.

– А Натан? – спрашивает она. Но осторожно, она уже не просто задает вопросы. – Кем будет Натан?

– Кем захочет. Он все знает.

– Никто не знает всего.

– Конечно, нет, это просто так говорят. Но он умеет управлять лодкой. Умеет читать путь по звездам. Знает, как написать код. Отец его научил. Он все знает про цифры. – И затем, вдогонку: – Он знает, что вы хотите с ним поговорить.

– Да?

Она, не глядя, догадывается, что девочка пожимает плечами.

– Он знал с тех пор, как вы пришли. На озере, еще тогда знал. Он не хочет говорить с вами.

– Он сказал, о чем я хочу с ним поговорить?

– О том, что ему рассказывал мистер Лоу, – словно это само собой разумеется, словно то, что мог сказать мистер Лоу, неинтересно, как разговор за ужином. Они снова опираются на перила, бок о бок, склонившись над жасмином.

– И что Джон ему рассказывал?

– Так смешно, вы называете его Джон. Все остальные зовут его мистер Лоу.

– Что мистер Лоу рассказывал Натану? – она в нетерпении выпрямляется.

– Я не знаю, мне он не рассказывал, – говорит Мюриет, без вредности, но будто желая позабавиться. – А если бы сказал, я бы не рассказала вам.

– Почему?

– Потому что это секрет.

– О нет, опять секреты!

– Да. И знаете что? У всех должны быть секреты. А вы задаете слишком много вопросов.

– Может, и так. Ладно, тогда скажи, ты сможешь сохранить секрет?

– Возможно.

– Если бы я не должна была это делать, я никого ни о чем не стала бы спрашивать.

Стоп. В темноте Мюриет поворачивает к ней лицо, изумленное, как луна.

– Но это ваша работа, все про людей узнавать. Вам это нравится, вы сами говорили. Правда?

– Правда.

– Ого. – Мюриет понижает голос. – Вы разве больше не любите свою работу?

– Иногда. В конце я узнаю кучу вещей о куче людей. Это бывает тяжело, узнавать секреты, и еще тяжелее их хранить.

– Я знаю.

– Откуда?

– Из за Натана, – говорит Мюриет, думает вслух, голос ее растворяется в ночном воздухе.

– Из за Натана. Но ведь он должен быть счастлив. Раз у него есть общий секрет с отцом. Он должен гордиться.

Молчание. Анне кажется, в лице Мюриет появилось что то новое. Намек на сопротивление или беспокойство, словно что то случилось с их разговором, с их беседой о закатах, и она почти поняла, что, но пока не совсем, не до конца.

– А он несчастлив?

– Нет. – Голос затихает. – Холодно. Я хочу в дом.

– Еще минуту, – говорит Анна, и если бы кто нибудь видел ее сейчас, то заметил бы ее взгляд. Взгляд инспектора – не холодный, или враждебный, или жестокий, но мягкий, внимательный и ясный. Так хирург смотрит на яремную вену.